Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

И рассказал то, чего не знал даже латышский стрелок. Оказывается, их соотечественник Ежи Мазуревич, вернувшись в свой Нижний, запил горькую, после чего сбежал в Великий Устюг, там принял православие, сразу же монашеское пострижение и обет молчания. Отправленные же в Туркестан вместе с Петерсом рядовые бойцы отряда почти все погибли от рук бандитов, причём не от пуль — смертью лютой, как будто басмачи знали, с кем имеют дело. Кому-то отрезали голову, кому-то вспороли брюхо и оставили умирать в пустыне, а кого-то закопали живьём в песок.

Перед роспуском ООН все бойцы были тщательно проинструктированы, получили легенды прикрытия, где служили и чем занимались, особо предупреждены были о соблюдении собственной безопасности, однако жили, словно зачарованные. Беззаботно гуляли по ночам в кишлаках, сидели в чайханах с местным населением и даже участвовали в агитационной театральной самодеятельности: все погибшие в Туркестане ООНовцы были похищены и потом умерщвлены.

Переплётчик тем самым не настращал — ещё раз предупредил об осторожности и посоветовал забыть об отряде вообще. Не вспоминать ни событий, ни людей, ни даже мест дислокации, дабы освободить память от навязчивых мыслей. Убедить себя, что никакого отряда не было, и реквизиции ценностей в храмах тоже. Всё это проделал Троцкий, и вся ответственность, в том числе и перед богом, лежит на нём.

О существовании бога Станкевич услышал от Переплётчика впервые и вспомнил, кем тот мечтал стать в юности. Слова несостоявшегося ксёндза утихомирили разгулявшуюся было фантазию о тайной чистке, поскольку невозможно укрыться от своих. Но от прочих сил уберечься было можно, последовав советам брата. Сейчас бы это назвали аутотренингом, а тогда он просто твердил себе, что ООН не существовало, предавался полностью учёбе и музыке, которая напрочь лишала его действительности. Он даже на Эдгара стал смотреть как на чужого, не сразу вспоминая, кто пришёл и что принёс. Однако вместе с тем со Станиславом начали происходить вещи странные, которые сначала заметил профессор, послушав однажды его игру на виолончели.

— Вам следует заменить инструмент, — после долго молчания вынес он приговор. — Неужели не слышите, у него пропал голос, звучание! Вы что, уронили его? Намочили в воде?

— Не ронял и не мочил, — ошеломлённо произнёс студент.

— Но играете, как скоморох на стиральной доске!

А ему чудилось, будто драгоценная, вырученная из плена виолончель играет превосходно! Он даже готов был поспорить, доказать обратное, и стал играть неоконченную симфонию собственного сочинения «Звон храмовых чаш». Профессор выслушал сам, затем пригласил коллег и заставил играть ещё. Станиславу показалось, он привёл людей, чтобы погордиться успехами ученика, возможно, похвастаться, однако консилиум после исполнения так же надолго замолчал.

— Что с вами случилось, юноша? — заботливо спросили консерваторские мэтры, помня его прежнюю игру.

Один же взял виолончель, произвёл несколько движений смычком, извлекая звуки, и поставил диагноз:

— Ваш инструмент умер. Это не мудрено, молодой человек. В мире, где вместе обитают живые и мёртвые, умирает всё.

— Вчера опять на Сущёвском валу видели покойников, — вдруг встрял другой. — Стрельцов с алебардами. У всех отрубленные головы под мышками. Вероятно, жертвы Петра…

Профессор брезгливо замахал руками.

— Полно! Вы опять о мертвецах! Давайте говорить о жизни!

— Как говорить о жизни, если всё мертвеет? Причём, на наших глазах?

Станкевич тогда ничего не понял и рассказу о мёртвых стрельцах не внял, ибо взирал на свою виолончель, как на покойника.

— Если он вам дорог, юноша, повесьте на стену, — посоветовали мэтры. — Или поставьте в угол. И вечная ему память… А нет — снесите на толкучку. За старого поляка можно получить немного денег. Но не показывайте товар лицом. Сошлитесь на неумение…

Тут же принесли другой инструмент и предложили сыграть на нём. Станислав сыграл, храмовые чаши зазвенели и сорвали аплодисменты.

Виолончель он продавать не понёс, поставил в угол, где стоял прикрытый тряпкой, заряженный и всегда готовый к бою ручной пулемёт, выданный ему для собственной защиты. Однако эти два предмета вместе стали напоминать ему об ООН, и пришлось их разъединить, расставив в разные углы.

Жалованья от ОГПУ ему хватило, чтобы приобрести другую виолончель: музыкальные инструменты тогда тащили на толкучки в избытке, за малую цену купить можно было всё что угодно, на любой вкус и любого мастера. Молодая советская республика тогда не особенно-то нуждалась в старорежимной музыке, которой, казалось, вообще приходит конец. Люди пытались избавиться от громоздких бесполезных вещей, захламляющих тесные, уплотнённые квартирки. Он долго выбирал, пробуя голоса, и взял отреставрированный инструмент Антонио Страдивари, для тех времён вовсе не диковину: вместе с виолончелью продавали ещё и скрипку с набором родных смычков, но не хватило денег.

Новый инструмент радовал его и слух профессуры около месяца, но на сей раз что-то стало происходить с руками, точнее, ладонями. Было полное ощущение, что ему ночью, во время сна забивают гвозди. Сначала вколачивали маленькие, колкие, словно иглы, и он даже слышал стук молотка, но приглушённый. Так на складах мясных лавок приколачивают деревянными гвоздями куски мяса, чтобы остудить, выдержать до мясной зрелости. Эти гвозди были железными и становились всё крупнее, пока не превратились в железнодорожные костыли, не позволяющие пальцам держать смычок и струны. Точнее, держать можно — играть нельзя, мешают.

Через месяц этих странных ощущений во сне, профессор послушал игру Станкевича, вероятно, не поверил своим ушам, сел к виолончели и сыграл сам — инструмент звучал безукоризненно.

— Может быть, вам следует купить новые руки? — уже сердито спросил он. — Или уши?

Он вёл себя так вольно лишь потому, что не знал ничего из прошлого Станислава — ОГПУ в консерватории боялись как огня. Вероятно, профессор уловил взор пламенного чекиста и слегка поправился:

— Помилуйте, молодой человек! Надо заниматься больше музыкой. Играть днём и ночью не с девицами, не в карты и кости, а на инструменте! Год назад вы играли лучше, чем сейчас! Вы живой или покойник?

Станкевич ничего не мог сказать о гвоздях в ладонях, о том, что он живёт с ощущением распятого на кресте, не может от этого избавиться и сказать вслух не может, отчего это происходит. Его положение становилось тупиковым, безвыходным: можно было легко убедить себя, что ООН не существовало в природе, но поделать что-либо