Распознавания - Уильям Томас Гэддис

— Потому что мухи зимой бывают, вот же они…

Он медленно повернулся, взяв рукой голову, уставившись на нее, а потом выпрямился и двинулся к двери, где привалился к косяку, снова повернувшись к ней. — Роза, слушай, Роза… Дыхание вливалось в него и выливалось. Затем одним движением он повернулся из проема и достиг лестницы. По дороге вниз остановился раза три-четыре, чтобы не свалиться кубарем, и наконец рухнул в трех ступеньках от выхода. Рухнул достаточно шумно, чтобы привлечь уборщика, который помог ему подняться и потребовал, — Вам что-нибудь известно про пятьдесят тонн сахара?

Эллери только уставился на него в ответ. Потом поднял руку и показал на лестницу.

— Кто-то весь день пытается привезти сюда пятьдесят тонн сахара. Эллери привалил свой вес к стене позади, все еще показывая на лестницу. Потом его рука упала, словно слишком тяжелая, чтобы так долго ее удерживать, и он вышел, нашел такси и добрался до ночного клуба, куда приехали и некоторые киношники, потому что еще было сравнительно рано.

— Да уж, это и впрямь была verklàrte Nacht{451}, сказал музыкальный директор мистера Шмука. — Плохая реклама.

Мистер Шмук нетерпеливо барабанил пальцами по столу, дожидаясь своего заказа, пока мистер Зонненшайн рядом наслаждался запеченной аляской. Мистер Шмук заказал попросту filet de mignon[260].

— Я же говорил, надо было просто купить картины и выметаться оттуда, сказал мистер Зонненшайн, сдувая деликатную филигрань меренги по столу через словесные картинки.

— Настоящая Walpurgis[261]… начал помощник мистера Шмука.

— Заткнись, сказал мистер Шмук, — а то не вижу, как девушка поет.

— Тишшшь и покой. Но-очью святой. Дрееемлет все{452}… пела она, в синем вечернем платье с гармонирующим жакетом-болеро в блестках, заполняя избирательный кружок голубых прожекторов песней, которая оказалась таким фаворитом сочельника, что она пела ее снова.

В почтительных тенях «Раммер-Джаммерский» алабамец солил стейк из Венеры Милосской. Морги подвинул стакан Эллери. — Выпей и вернешься в колею.

Эллери промямлил, мутно глядя в никуда. Из полного стейком рта напротив донеслось, — Брось, если не можешь есть, хотя бы…

Из-за ближайшего столика донеслось, — Мы были здесь и в сочельник. Пытались попасть на великую мессу в Святого Пата, но вы бы видели там давку.

А из зала,

 не

— Спи ит в бес тишины…

     ной

— Что случилось утром? Оно будто было тысячу лет назад, сказал Морги и добавил, обращаясь к Эллери, — Впервые вижу тебя таким охрененно чувствительным.

— И это, промямлил Эллери, продолжая, несмотря на освещенные прожектором аплодисменты. — Его лицо, я все время вижу капли лота на его лице, понимаешь? как чертов венец… из капель пота на лбу, сечешь?

— Сегодня с нами знаменитая звезда сцены и кино… Над поверхностью пустых лиц боролись прожекторы. — Уже довольно поздно, но я знаю, что во всех еще остался дух Рождества… может, пару слов о рождественском веселье для всех?..

Повиснув на микрофоне, звезда стала развлекать: — Счастливого Рождества всем. Рад видеть, что все счастливы. Только смотрите, чтобы Мария не ушла с кем-нибудь другим. Он сделал паузу для смеха — и передышки, — покачиваясь. — Это было самое прекрасное Рождество, что я видел… когда я проснулся этим рождественским утром… вид снаружи был такой славный, что я оставил его там на весь день…

— Вот сволочь!

— Меня ждет баба в «Фритц-Карлтоне»… тараторила звезда.

— Вот сволочь! Как хорошо подал! сказал «Раммер-Джаммерский» алабамец, но никто из его спутников как будто не заметил. Эллери пытался выпрямиться и выпить. Морги тупо таращился в стакан.

— Слушай, чего от тебя хотел правая рука Шмука, когда ты с ним задержался поговорить?

— Мне сделали предложение. Плечи Эллери снова обмякли. — Житие Девы Марии. Снимают в Италии. Зовут меня делать рекламу.

— Слушай, Эллери, Господи, ты же классный парень. Чертовски не хочется видеть, как ты ввяжешься в киношки.

— Какого черта, сказал Эллери. — Надо же время от времени что-то менять.

— Менять? Думаешь, там что-то по-другому? Вся та же хрень, только еще хуже. Здесь ты хотя бы знаешь тех, с кем работаешь, а они знают тебя, у тебя есть друзья. Там тебя никто не знает. Морги таращился в то же пустое место на скатерти, куда таращился Эллери. — Рано или поздно надо кончать с разменами. Меняешь хренову машину на новую, меняешь хренову жену на новую, и только привыкнешь к этой хрени, а какая-нибудь сволочь уже выпускает новую модель. Просто иди в хренов банк. Банк глаз. Банк крови. Банк костей.

— Хорошая идея для передачи, перебил давний член алабамского «Раммер-Джаммера». — Банки как символ прогресса. Банки денег. Банки костей. Банки глаз. Банки крови.

— Мы только что купили отмененную передачу о научном прогрессе, медленно проговорил Морги. Никто из них не поднял взгляд. Жалоба в голосе Морги была тем дерзким разочарованием радиоголоса, который всего несколько часов назад прогнозировал «ясно» и возвращается признать возможность кратковременных дождей, не смущаясь тем, что его слушатели таращились из закрытых окон на ливень. — Вы знали, что в вакууме носовой платок и пушечное ядро падают с одной хреновой скоростью? Вот мы где, в большом хреновом огромном таком вакууме, где носовой платок и пушечное ядро падают с одной хреновой скоростью, понимаете вы меня?

Их спутник следил за шоу, сжимая в руке полую пластмассовую фигурку. Его большой палец переходил от одной дырочки для соли к другой, и огни снова притухли и погасли. Их место заняла призрачная эманация, скрывая реальность, когда выступила расплывчатая голая женщина; розовые ладони, вычерченные фосфоресценцией, держали ее за ягодицы, которыми она крутила перед публикой, будто их мяли тяжелые руки любви (мимолетные, лапающие, промахивающиеся под другими столами в темноте) в оргиастическом насилии.

— Он согласен, сказал помощник мистера Шмука мистеру Шмуку. Потом повернулся к музыкальному директору мистера Шмука. — Ты прав. Verklarte…

— Ты прав. Walpurgis… начал музыкальный директор мистера Шмука.

— Заткнитесь, сказал мистер Шмук, — а то не вижу, как девушка танцует.

Она повернулась и покачала волнующимся фасадом, расцветающим на кончиках фосфоресцирующими розами,

— Зачем тебе с ними связываться? Тот же хренов носовой платок и то же хреново пушечное ядро в том же хреновом вакууме.

— Поезжу по свету, пробормотал Эллери. — Посмотрю, зачем живет вторая половина.

Полгода: одной маркой была «Эльмира», и ее губы беззвучно произносили слова. Отметки на другом письме не поддавались расшифровке, хотя марки были испанскими, и она подняла его на просвет, поджав губы, когда ничто не прервало прозрачность, кроме путаницы размашистого почерка. Без обратного адреса. Она отложила его,