Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Если выйдете в летнюю ночь, вы это поймете, вышли с лицом оголенным для тьмы, а затем — тяжелая от влаги паутина меж магнолией и тисом шлепает свою волглую нежность вам на лицо, тогда вы поймете, о чем я говорю. Здесь он заключает дружбу вопреки всему, выманивает доверие, как говорится, не упускает шансов найти ваши хрупкости, в чем вы проигрываете и насколько слабы, и не упускает шансов дать знать, что знает о них, наконец не упускает шансов заверить в своей дружбе вопреки им и всегда вопреки им и значит, как же вам повезло иметь его в друзьях! слабо говорит о вас приятные вещи у вас за спиной.

Или где-то еще, никогда не живите в конце прямой дороги, ест и только не смотрите в ее конец. Там вдали двое встречаются и бьются, где вы? Они же бьются из-за вас, поблекших, поблекших, Один говорит, Этот — мой друг, но ты и я так отличаемся, что Этот не может быть и твоим другом, потом каждый втайне говорит, если Этот его друг, то Этот не может быть и моим другом, потом смотрят друг на друга и говорят Мы такие разные (а они так говорят, потому что не знают друг друга), что Этот не может быть другом ни одному из нас, но станет нашим общим лицемером, и тем не менее сейчас узнанного нужно отблагодарить за то, что свел нас вместе и мы, такие разные, будем друзьями, но друзьями честными, поскольку, понимаете, есть то, чем мы друг с другом не делимся.

О доктор, как предвзяты кроткие.

Тогда почему вы так долго мне не отвечаете?

Запрещено входить в сад с цветами в руках{456}. Это была табличка на французском на воротах французского сада, понимаете, и прочитайте ее хорошенько и вы поймете. Словно понять значит простить! Мы находим тех, с кем можем ничем не делиться. О, держитесь за них крепче и берегите, ибо они никогда не скажут Я тебя раскрыл! О. О. Скажут, доктор. Даже они, они скажут, Я тебя раскрыл! ибо с самого начала было ясно, что у нас ничего общего, и как раз это мы и разделили, не ничего, а знание, что у нас ничего общего, которое я разделил с тобой, но ты, что ты отдал мне взамен, кроме ничего:

Я тебя раскрыл! Они вас за это убьют они убьют. Потому добрый доктор сделайте друзьям одолжение, уйдите и умрите и тем объедините их.

Все намного хуже перед тем, как стать лучше, доктор. Светясь, они дали вам то, чего вы не хотите, их скуднейшее сокровище. Мы не скажем, мы не скажем, пока однажды они не возьмут все и не приколотят одно к другому героеславо{457} и ваше предательство станет очередным гвоздем в гроб любви.

Удовольствие быть раскрытым. Очень расслабляющее удовольствие. О, я так много читала, доктор. Столько чувствительных вещей, как же они чувствительны — те, кто не страдает. Они желают себе самого лучшего, искренние люди. Не с трубами, доктор, но я вижу, как Господь Воинств прикладывает свою огромную голову у выступа на северо-восточном конце Острова, где мыс поднимается из воды, а мы все здесь на пляже, в некой безопасности. Они все будут знать, что делать, остальные на пляже, ведь они узнают Его и последуют какому-нибудь удовлетворительному рецепту, но, доктор, вы и я, что мы сделаем, как не посмотрим удивленно — поднимем глаза от чего-нибудь в мягкой обложке, что хорошо продавалось двадцать лет назад, или от сериала без начала и без конца в журнале, найденном на веранде, от пятки пляжной туфли, которую надо починить, или от зажигалки, которая не работает из-за набившегося песка, или от циферблата однодолларовых часов, которые мы всегда туда берем, потому что они показывают время даже с набившимся песком, поднимем взгляд и посмотрим удивленно и смиренно. Вы и я, доктор, на пляже.

Он говорит о вас и гадает, где вы. Зовет вас Инди, своим эгоистичным голосом, смиренным от разочарования. Почему кроткие так эгоистичны?

Вы удивитесь, как важны бары для людей, которые не читают книги, доктор. Порой я могла бы расплакаться, а порой и плачу. Я вспоминаю «Дезертира»{458}, драму, которую исполняли собаки и обезьяна в Сэдлерс-Уэллсе в 1785-м, — и могла бы расплакаться. Я вспоминаю Футбольных Песиков Фредди — и могла бы расплакаться. Я вспоминаю вереницу имен, имен из популярных книг, имен для детей, потом отнятых у них взрослыми для книг, которые никто не читает, — и могла бы расплакаться. Кажется, где-то в Африке сделали русалку из обезьяны и трески, я видела ее фотографию.

Я помню там сырость. Помню вишню на голубом керамическом блюдечке, в пятнах капель и плесени, сигареты, слишком хрупкие, чтобы курить, с бурыми пятнами, появлявшимися на белой бумаге, когда они горели, и оставлявшие сырую линию на каменном подносе, и все это время снаружи зелень работала как одеяло — трава, жимолость, клематис, папоротники, высокие сорняки, в том числе необузданная дикая морковь, кустовые розы и ежевика без цветов или плодов, такие занятые ростом, и помидоры, упавшие в высокую траву, паутину, выросшую и тяжело провисающую от сырости, одежды, липнущие от сырости, и без чулок полые и сырые туфли. По всем поверхностям плакала покраска, и сырые провода свободно рассылали электричество по лампам. Пыль забиралась в страницы раскрытых для них книг. Мы их приглашали, они не пришли но запомнили жест.

Доктор, в конце концов важность размножения.

Помните Rue Gît le Cœur[262]?

Что он сказал? Что он сказал? Их там трое, это непереносимо. Третий свидетель должен уйти, чтобы вошла двусмысленность, и в таком обществе уже можно уверенно творить с двумя, в безопасности наедине с недоверием.

Имена очень важны.

Как можно всерьез иметь дело с человеком по имени —? спрашивают меня.

Если бы я задолжала вам денег, тогда бы вы мной заинтересовались, тогда бы вы следили за моей карьерой с интересом Я об этом думала, доктор Ведь после приобретения долгов нужно ожидать платежа Платить придется, и, скорее всего, куда хуже в пропорциях к легкости и вере, с которой они заключались. Вы ее понимаете, доктор? Изнасилована за тремя границами штатов, на заднем сиденье машины своего