Распознавания - Уильям Томас Гэддис

Но Стэнли услышал об инциденте только пару дней спустя. В коридоре перед ним она начала петь, очень тихо,

— Блаженная Мария пошла погулять… За рекой Иордан{462}…

— Где ты это узнала? потребовал он ответа.

— Песню, которой ты ее научил?

— Но я… я никогда тебя этому не учил.

— Стефан встретил ее и заговорил…

— Кто этот… холодный человек? перебил он ее снова.

— Холодный Человек, и он носит руку, как тот парень.

— Как… в каком смысле, в перевязи?

— В черной.

Внутри Стэнли встал, рассеянно глядя на «Историю Барбары Убрик». Потом взял ее котомку с кресла, где собирался спать.

— Блаженная Мария пошла погулять…

— Иди сюда… сказал он, встав на колени рядом с кроватью, где уже висело пожелтевшее распятье, бормоча Pater noster qui es in coelis[263], которому собирался научить ее, в колени впилась металлическая палуба. Двигатели взревывали в постоянно возобновлявшихся рывках вперед, пока ее колено, когда она опустилась рядом с ним, толкало ее вес к его руке, и обратно, и снова к нему тяжелее, когда нос далеко впереди содрогнулся, уходя под волну, на двадцать морских саженей воды, и, не говоря ни слова, он низвел ее.

III

Последний поворот винта

¡Asi рог la calk pasa quien debe amor![264]

Лопе де Вега «Amar sin saber a quién»

Испания — это страна, через которую бегут. Каждый город, каждая столица — это пункты назначения; и названия, что сулят убежище беглецу, нарастают с финальностью для него, нескончаемо странствующего не-преследуемым, выбирающего цель за целью по причинам, которые пропадают сразу по их достижении, и снова он обязан двигаться дальше, получать то межвременье целеустремленности, которым каждый новый пункт назначения наделяет даже самое короткое странствие, и искать каждую паузу по панически ошибочным причинам, приближаясь, с каждым пунктом, к последнему.

Поезда не отправляются: они пускаются в путь и идут в темпе, чтобы подчеркнуть пейзаж, возвеличить ту землю, которую преодолевают, трудясь на своем пути с усилием первопроходцев, напрягая внимание с попустительства минут, проходящих порознь, пока не истощается концентрация и любой другой темп уже немыслим. Становятся больше сами расстояния, хотя пейзаж незаменим истощенной фантазией, неизменим самым изобретательным воображением, невозможен, наконец, в любой другой земле, угнетенной любым другим небом.

А в пяти милях находится Гибралтар, рассевшийся через залив от Альхесираса, грузнозадый и немой, махина зверя в огромной безобразности с нагроможденно поблескивающими у его основания огнями, похожими на молельные свечи вокруг чудовищного идола.

В это время года с востока дул левантинец во всей своей стылости, закутывая скалу, принося сырость и застилая небо. В Альхесирасе не было света, кроме того, что остался от дня, а когда ушел и он, появились наконец тусклые свечения на узких мощеных улочках к площади, где ветви тяжелели от апельсинов среди скамей из рыжей, белой и голубой плитки вокруг пересохшего фонтана. Там, где от однорукой церкви раздавался плоский планнн колокола, тусклые огни площади, полыхая уже пару часов в матовом свечении тишины, замерцали и погасли, — и тишина оказалась не тем, чем представлялась, вовсе не имманентной сущностью, а мошенничеством: на узких улочках, за затворенными ставнями городок на самом деле кипел от музыки и гвалта голосов в надрывных крайностях, мчащихся на исступленных ритмах хлопающих ладоней, ломанных дисциплинированным стрекотом кастаньет. Почти в двух кварталах оттуда кафе «Пиньеро» выдавал резкий треск женских каблуков по хрупкой деревянной сцене. Немой дурачок морщился в единственной двери, где его оттолкнул небритый мужик в куртке из шеврета и грязно-белой шляпе без полей, чтобы пройти, и оставил стоять, выдохшись с мастурбационными жестами в честь танцовщицы по ту сторону круглых столов и кофейных чашек, затем дурачок отвернулся, когда она закончила, извернулся, скуля, от стаканов и дыма, неистово безнадежный, обратно на узкую улицу, привлеченный громкими каблуками прохожих, нетвердо идущего по камням под горку, замер в замешательстве, чтобы смахнуть пятно лунного света с рукава, под очередной преследующий плач, — sangre negra en mi corazon… под горку вниз, снова к бухте и отелю, чьи номера с высокими потолками топили мимолетную ночь в окружении впалых ребер громоздкой мебели, чтобы с рассветом быстро поднять дурачка на поверхность в окружении кафельных плиток разномастных намерений, преувеличенных при подъеме, искаженных в нестройных глубинах, а потом — нет, будто отражения под водой, в пучинах — отважные, как общественный туалет, на мели — поглощенные мавританскими вычурностями, когда свет разделяет жалюзи и поезд пускается перед зарей в путь к Мадриду.

Поезд выходит на поверхность наземного моря — такова эта суша, столь же пустая и с виду бездорожная и обширная, — ненадолго приставая в неотличимых портах вдоль проложенного по бесплодным холмам пути, мимо деревьев чужеродных, как обломки на волнах, и привидений разрозненных руин, обреченных, как корабли-призраки моря, вечно плыть не в силах причалить.

Было холодно, и один из солдат, сидящих у разбитого окна в старом вагоне второго класса, скомкал форму и законопатил отверстие. Скамья тоже была разбита, и каждый раз, когда кто-то из них ее чинил, она проваливалась снова, пока они не подставили под нее два деревянных чемодана. Затем один пустил по кругу кожаную флягу с вином, а второй достал трубу. Он дважды сыграл «Дину»{463} и каждый раз упускал строчку, — передумает обо мне… пока поезд медлил в деревне и затем продолжал путь средь оголенных пробковых деревьев. В проходе прошел торговец с подносом арахиса и несъедобных с виду сластей. Его остановил красивый мальчик лет двенадцати, который заплатил за три ореха монетой в десять сснтимо, выуженной с немалым трудом из глубокого кармана. На лацкан мальчика был нашит черный уголок. Он раздал по ореху детям младше, двум девочкам, и третий предложил матери, все это время наблюдавшей за ним мрачными глазами, возбужденными и сияющими от натужного удивления, что дети отражали, когда смотрели на нее, и всех четверых накрыла тишина уединения, которую никто из них не пытался развеять напускной любезностью или фальшивым весельем. Но они часто спрашивали у мальчика время, вызывая торжественный процесс извлечения часов, чей циферблат он изучал с таким серьезным вниманием, что к его годам прибавлялись новые; и женщина, переведя глаза с чем-то яростным и гордым в них от мальчика, на миг грубо уставилась на этого мужчину, сидящего в одиночку