Распознавания - Уильям Томас Гэддис

через проход и смотревшего на них всех с выражением, которое не назовешь хмурым, но ставшее следствием разлома его черт, пока тот миг не забылся, по-видимому, навсегда, вместе с ними, но даже сейчас, в этой новой судороге, возобновляя впечатление вечности, как пролитые расплавленные металлы мгновенно затвердевают в непредсказуемых узорах изломов. Она смотрела — с лицом человека, увидевшего рану, — до сконфуженности, а отвернувшись, держала руки у висков. Она была не старше тридцати и в черном. Теперь поезд полз так медленно, что даже минующее их оголенное пробковое дерево выделялось наготой, корчась от красной агонии освежеванного ствола в запустенье небес.

Меж сушей и неподвижными сияющими синевой и белизной неба ходили серые облака с рваными краями.

В другом конце вагона вошел старик с побитой гитарой. У него было две мелодии, одна — смутно узнаваемый пасодобль, другая — незадачливая La Tani{464}, слышимая лишь в непосредственной близости — с таким тщанием он трудился над оставшимися струнами. Солдат играл в другом регистре «Дину», на трубе, и старик попробовал аккомпанировать пасодоблем. — Aïe…[265] они вручили ему бурдюк, и он не пролил ни капли.

После полудня женщина спросила время, и семья с гордым терпением ждала всю сумрачную церемонию его узнавания. Затем она встала за их багажом на полке — сплошь полотняные мешки да бумажные свертки, корзины да бутыли, и молчащая птица в клетке. Она уже села и развернула сыр, пока мальчик преломлял краюху хлеба, когда бросила взгляд и увидела, что мужчина через проход буравит их всех лихорадочным взглядом. Она быстро положила хлеб под сыр и без колебания предложила, — Quiere comer[266]?

Он перекосился, промямлил, вроде бы попытался улыбнуться, качая головой. Смотрел он с желанием, но все же удивленный, даже потрясенный ее приглашением, даже ее признанием, которое она затем забрала от него и вернулась к детям, хлебу, сыру и рыбе.

Какое-то время он сидел, отвернувшись, глядя в окно или, возможно, не дальше своего отражения, которое пыль на стекле снаружи делала мимолетно различимым — и неизменным; пока наконец не появилась его собственная трапеза, одно за другим, апельсины, бананы, хлеб, бутылка вина, огурец, луковица. Затем он курил, пока сигарета не рассыпалась в пальцах.

К вечеру горы впереди изображали непроходимость.

— Una у una dos… dos у una très… пели солдаты впереди, La Tani, хоть старика с побитой гитарой уже след простыл. — No sale la cuenta…[267]

Горы стали темными, их черты — плоскими, а формы впереди — черными и двумерными на фоне неба, налитого слабо-зеленым: и внезапно поезд вырвался на открытое голубое плато, в дымку, пока удержавшую выдохшуюся похоть солнца, цеплявшегося над голой равниной Новой Кастилии, где поезд мчался вперед, в надвигающуюся тьму, к своему назначению — в Мадрид.

Опустившееся на город с первым светом марево донесло тот примечательный холод, который, как говорится, убьет человека и не затушит свечу, холод неподвижный, исходящий словно изнутри, распространяясь по телу из самого мозга костей. Так рано улицы были пусты. Тут и там старухи раздували теплящиеся огни в жаровнях, одной ногой в только что подметенных канавах. Мужчины поливали улицы из шлангов, как и в любую погоду; а если кто и проходил мимо, то торопливо — только проблеск глаз между надвинутым беретом и кутающим набросом плаща. Надо всем этим мялось испанское солнце, не всходя, пока не заставит ожидаемая уличная суета, и тогда с огромным красным румянцем оно появилось из-за марева за вокзалом Аточа.

И скоро улицы разлились криками, мужчины торговали, метлами или покупали бутылки, женщины продавали Espana, Arriba, АВС[268], табак, лотерейные билеты, — Dos iguales para hoy[269]!.. Их крики поднимались, как голоса людей в агонии. И скоро на углу площади Санта-Ана поставили на пост слепого мальчика, с приколотыми к куртке лотерейными билетами, чтобы он простоял там целый день, а потом его забрали вечером.

В ближайшей подворотне, названной на кафельной стене «Альфонсо-дель-Гато[270]», рябой небритый человек, завернувшийся в прожженный сигаретами халат, стоял на балконе узкого окна, глядя на фигуры, спешащие внизу в ковровых тапочках по холодной мостовой. Показались двое из Guardia Civil[271], и он быстро ретировался, закрыл окна и продолжил трудиться перед зеркалом. На туалетном столике перед ним лежал раскрытый паспорт, прижатый флаконом со щавелевой кислотой, которой он ранее вносил изменения в лавандовую штемпельную краску, а теперь он подстригал крашеные усы согласно фотографии в паспорте. Паспортов на самом деле было два, швейцарский и этот открытый — румынский. Он часто и с сожалением разглядывал швейцарское лицо и приметы, но отказался от него в пользу другого, хотя, как он знал, выбор румына сопровождается некоторыми неудобствами. Одно из них — он не знал ни слова на румынском (хотя где-то, среди сора газет и бутилированных химикатов, валялся сборник рассказов И. Л. Братеску-Войнешти, In Tuneric si Luminà{465}, который он время от времени носил с собой и как будто читал в таких местах, как таможенные сараи и полицейские отделения). Прибавив десять лет к жизни мистера Яка (над чьим паспортом в паре со швейцарским он и работал в Нью-Йорке перед внезапным отъездом) и — с крашеными усами и черной шевелюрой — вычтя десять из собственной, он вполне подходил на роль неизвестного румына, которым недавно стал. Он по привычке, вбитой годами практики, думал о себе как о мистере Яке; и любое другое имя или жизнь, что ему принадлежали, почти забылись: почти, не считая того единственного, что вынудило его на этот ненавязчивый уход из бывшей профессии, в исторический приют Иберии. Среди разбросанных изданий одно было в особенности зачитанным, замятым и замусоленным — недавний выпуск «Национального ежемесячного определителя подделок». Первая страница, озаглавленная «Новые подделки», была самой замусоленной, замятой и зачитанной: «Проверьте литеру А, лицевая пластина № 95, задняя пластина № 475, серия 1941В… Портрет Джексона исключительно хорош…» — Как? шептал он всякий раз, как перечитывал, — Как они поняли? Затем он читал другие текущие отзывы, «Портрет Гамильтона мутный… Линия носа нарушена, правый глаз слишком узкий… Грубая репродукция на некачественной бумаге… Подделка среднего качества… Темные невыразительные глаза…» но всегда возвращался к верхней и бормотал — Как?

Все это вгоняло его в беспокойство, что и демонстрировал хаос газет, АВС, «Огги», «Континентал Дейли Мейл», на чьих страницах он искал какой-нибудь новый вызов, чтобы смыть позор недавнего поражения. Это был его первый отпуск в жизни, не считая вынужденных периодов отдыха, продлевавшихся