Распознавания - Уильям Томас Гэддис

в Аттике, Атланте и на других знакомых ему курортах. Ему хватало денег — вернее, местной валюты, — после продажи оставшихся пачек его последней работы левантинцу, который вел дела в Танжере. И все же он не находил себе места. Он начинал походить на безденежного эмигранта, хотя с некоторым успехом пытался слиться с окружающими и походить на других жильцов этого пансиона, одетый со щеголеватой поношенностью, как и они, нервно настороженный, как и они, и даже с плексигласовым воротником, как они. Все было как надо. Даже его желудок унялся, после первых ужасающих авантюр с угощением в Pension Las Cenizas[272].

И все же он не находил себе места. Его огорчали мелочи. Усы, к примеру: он не привык носить их постоянно, и, когда входил в номер один и запирался, тянулся их снять и бросить в выдвижной ящик. И в номере стоял холод. Когда он жаловался, dueno[273] или девушкам на кухне, куда ходил погреть руки, они вели себя так, словно зима пришла в Мадрид впервые, и говорили о холоде со смутным изумлением, которое умудрялись поддерживать ежегодно до весны. Была батарея — холодный, смехотворный, издевательский предмет мебели в углу, поскольку в стране почти нигде не хватало угля; и в конце концов ему выдали жаровню, чья гладь серого пепла оставалась теплой наощупь по нескольку часов. Он подолгу сидел, обхватив ее коленями, когда чистил ногти крайним зубцом расчески. Пытался читать, что-нибудь питательнее газет, но это ничем не кончилось. Здесь для него ничего не находилось. То же касалось картин Веласкеса и Гойи, Дюрера, Босха, Брейгеля, ведь он ездил в Прадо в поисках вызова, но там для него ничего не находилось.

Он взял «Дейли Мейл» и, под «Удачную победу Теддингтона», перечитал о далеком хоккейном матче. Перечитал о визите четырех редких (Бьюика) лебедей в пруд Пенне, Ричмонд-парк. Перечитал о реформах закона о ставках; и о семилетней девочке, убитой из дробовика. Под «Сегодняшние события» — об органном концерте мистера У. Дж. Таббса в церкви Святой Троицы, Марилебон; о собрании Молодых консерваторов Виктории, Лондонского общества Джонсона, Обществе друзей Уругвая. Для ничего не находилось, и он бросил газету, но без иной альтернативы, кроме как взять другую.

Спустя минуту его брови нахмурились над открытой страницей. Он придвинулся вперед, и Digame задрожала в его руках. Он поднял от нее глаза и целую минуту отрешенно таращился на андалузскую любовную сценку на стене, потом вернулся к странице, с колючими бегающими глазами, горящими от возбуждения. В газете изображалось лицо, пышущее злобой над черной бородой, принадлежащее некоему сеньору Куветли, видному египтологу, проездом в столице в ходе своей работы, сейчас сосредоточенной на поисках пропавшей мумии юной принцессы, которая, возможно, находится где-то в Испании, завезенная сюда много веков назад в качестве талисмана отступающим табором цыган.

Он отложил газету и принялся мерить шагами пол. Потом сел над жаровней и принялся чистить ногти. Результат этого труда падал на гладь серого пепла, где тонул и прогорал с легким пшиком и зловонием, которое поднималось к нему, и вдруг, словно вдохновленный каким то божественным флатусом, он вскочил на ноги, в считаные минуты побрился, оделся и в целом снарядился для улицы.

Впрочем, перед уходом он не поленился и быстро заглянул в «Испанию и Португалию» Бедекера, в его случае — в двух томах, после разрыва оригинала надвое, и затем, взбодрив свою черную шевелюру щербатой расческой, отправился искать dueno в тусклых коридорах пансиона. Когда он наклонился запереть дверь, мимо по темному проходу поспешила Марга, столкнулась с ним и, сверкнув глазами, светлыми волосами и голубым ангорским свитером, попросила его прощения и скрылась за собственной дверью.

Есть женщины, необщительного характера и скромного поведения, которых, если их видели, скажем, в опушенном мехом пальто, позже вспоминали одетыми в простое пальто какого бы то ни было цвета; и есть другие, кого в том же пальто позже вспоминали разодетыми роскошно и целиком в меха, и Марга была из последних. Здесь она была гостьей, и, хоть она никогда не стесняла своего экзотичного соседа, сейчас поправлявшего прическу в темном проходе, его делал интересным сам факт названного происхождения, и она всегда была с ним исключительно весела, как с другими, знавшими о ее личных привычках больше, чем можно было ожидать от мистера Яка, строго державшегося особняком, не считая столовой, и говорившего, только когда к нему обращались, потоком испанского, неразборчивого и на самом деле являвшегося чопорным итальянским, где он на лету состригал размашистые завитки и неапольские усики, хотя ни Марга, ни dueno все равно не бывали в Италии и тем более в жизни не видели живого румына.

Что касается того из них, кого она только что оставила в зябком коридоре, этим утром он был довольно бодр и теперь следовал за девушкой с поклажей в виде двух ночных горшков на кухню, где две другие перебирали горку чечевицы на металлической столешнице, а та, за кем он следовал, вышла в соседнюю дверь опустошить двух своих подопечных и прополоскать в лохани.

Там же он нашел и dueno, в клетчатых ковровых туфлях, скоро узнал, что хотел, и утопал по линолеуму, грохнув тяжелой дверью так, что зазвенел ее колокольчик, перемещался мистер Як теперь с бодрой прытью, удивительной даже для человека того возраста, который он изображал, с черной шевелюрой, танцующей надо лбом, когда он успел на Estaciôn del Noire[274] как раз вовремя к утреннему экспрессу в Сеговию, на чьем маршруте не в таком уж отдалении лежал его пункт назначения.

Сан-Цвингли возник внезапно, на изгибе железной дороги, город из камней на камнях, где улицы льются меж домами неупотребленными руслами рек и дома привалились друг к другу валунами, беспечно лежащими вразброс вдоль горного ручья. У церковной башни пикировали и планировали с пугающей уверенностью ласточки, когда утренний гость поднимался по холму к городу, время от времени трогая усы, словно проверяя, ровные ли они. Шел он споро, со светом в глазах, редко встречающимся сейчас, не считая психиатрических лечебниц и отдельных церковных кафедр, с видом человека с целью.

Пружинистым шагом он скоро прошел за город, где до него доносились шум бегущей воды поблизости, рев ослов и отрывистое позвякиванье колокольчиков, и далекие голоса людей внизу, когда он помедлил принюхаться, а потом замер, вдыхая сосны над ним и смачную свежесть коровьего навоза, как человек, заново открывающий органы чувств, давно забытые под надругательством городов. Затем он продолжил путь и, достигнув дороги, обсаженной