Распознавания - Уильям Гэддис

популярная хозяйка недели!., сказала она бессильно, отмывая сперва тарелку, потом крошечную ножку, потом чашку. — Позвонили спросить, хотела б-бы я устроить обед для своего… а они все обеспечат и все сделают и потом п-подадут… п-продадут столовые приборы моей… моей… И я спросила, почему выбрали меня, и она сказала, мы завязали глаза девушке, и она нашла ваше имя в телефонном справочнике, это большая… большая честь, быть выбранной… выбранной самой…

Глаза не сходили с нее. Головка младенца не была конической, как и не производила такое впечатление; но если сразу отвернуться, этот образ формировался в голове, и потом, сколько ни гляди, ни рассматривай со всех стратегических ракурсов, уже было не смягчить оставшийся безмятежный образ. Помыв почти все тарелки, Мод потянулась к шее, но вдруг приложила оба больших пальца к основанию головы младенца. — Вот здесь должно быть больше, прошептала она, потом положила туда всю ладонь и, наконец, отшагнула и отвернулась от прикованного взгляда, словно разрывая узы. Она оставила младенца в раковине вместе с последними тарелками и пошла в гостиную, где включила радио, снова споткнулась о пустые ботинки и задумчиво постояла перед тем, как взять трубку и набрать номер, который аптекарь написал на флаконе в ее руке.

— Друзья, время продавать бриллианты настало…

— Алло? Можно купить у вас морфин? Что? Нет, я имею в виду простой морфин?..

Борьба выдалась долгой, словно сам образ удерживал Стэнли в кресле, пока трудился стоматолог. И было время для агонии раскаяния, ведь он просто вышел из автобуса на маршруте через город и зашел к первому же стоматологу, чью вывеску увидел, вверх по лестнице, к человеку, о котором никогда не слышал и который явно никогда не слышал о нем. Они напрягали и тянули друг друга, Стэнли — кресло, доктора Вайсгалл — Стэнли, и чем дольше это длилось, тем больше он волновался, потому что стоматолог и сам был в расстроенных чувствах. У него были тяжелые руки, ему бы не помешало побриться, он обильно потел в своем белом халате. И затем, пока Стэнли еще лежал, вцепившись в подлокотники с окоченением сконцентрированного ужаса, он услышал голос, открыл глаза и увидел, что ему протягивают в тяжелых щипцах. — Уже выдернули? пытался спросить он, — Уже все? Но не контролировал ту сторону рта. И все-таки попросил его перед уходом, чтобы забрать, завернув в марлю и обрывок газеты. На улице мертвая сторона языка потыкалась в оцепенелую пустоту в челюсти, и он остановился сплюнуть кровь в канаву. Прохожие поглядывали на него с неприязнью, презрением, порожденным знакомством всей Четырнадцатой улицы с такими образчиками, поскольку получилось у него скверно, слюна налипла на подбородок, свисала и капала с непослушной стороны рта, поскольку платка у него не нашлось.

В окне над ним доктор Вайсгалл наблюдал, как Стэнли пошатывается, сталкивается с урной, ребенком, другой шатающейся фигурой, попытавшейся обнять его как собрата, и, наконец, исчезает из виду. Затем снял белый халат и постоял минуту, потирая подбородок. После чего, словно уже достаточно откладывал какой-то чужеродный, нечаянный, но тем не менее сковывающий долг, взял письмо, пришедшее этим утром, открыл и уставился на страницы, набирая номер полиции, чтобы сообщить об анонимных гонениях:

Дорогой доктор Вайсгалл.

«Я», что это значит? инициал вашего имени, да? Книга, которую я напишу, будет называться «Цветы дружбы», потому что помните ли Прежде чем увядают цветы дружбы, увядает дружба{454}, так вот об этом будет моя книга.

Мы отреченные{455}, доктор.

Почему нас любят и доверяют нам по не тем причинам, причинам, о которых мы часто ничего не знаем, а потом они разочаровываются. Всегда разочаровываются. Иногда хочется просто прекратить, все прекратить и всех поблагодарить. Что они делают? Освобождают нас, когда предают. Это слишком просто, доктор? Это потому, что мы можем разделить со всеми, кого знаем, частицу Нас, ту частицу, которую он требует, поскольку остальное мы не предлагаем, потому что остальное он и не узнает и, что еще важнее, не поверит, что это мы, и потому мы думаем, может, лучше просто все отложить и не забивать ему голову. Потом смотрите, как он изо всех сил и изо всей потребности строит целых Нас из этого осколка, Нас, которых мы бы сами узнали с трудом, но отреагировали бы с любезностью, но лучше со страхом, лучше опасаться и бояться, ведь однажды он поставит это перед нами и кто тогда скажет, Это вовсе не мы, почему он так зависел от этих Нас, которых соорудил с такой любящей заботой разве нет? О как удивлен он и разочарован! Как мы его подвели как подвели! Он разгневан и глубоко уязвлен, предан! Предан! Не верьте Нам, цветам дружбы. Все это время мы ищем вне его то, что, как он думает, нам предложил так честно, такой он честный, такой честный. Ищем в нем и везде место, где можем поделиться частичкой, но не больше, а есть ли тот, с кем можно не делиться ничем? А есть ли тогда гот, с кем можно делиться всем? Нет нет нет но они не понимают. Их было слишком много, доктор. Вот, вот, видите?

Ваша любезность есть лицемерие Они дали вам все, он разделил с вами все что имел. Вы его об этом просили? Нет, он отдал, такой честный и такой искренний. И однажды он узнает, что внутри вы ничего не приняли понимаете.Приняли только внешне, как рукопожатие. Он разгневан и принижен, теперь не ради вас, а из-за вас, притворившихся, что делитесь, и не поделились, но отдали, и при отдавании отдали в обмен лишь осколок понимаете. Какая же малость из нас встречает какую же малость других. Так однажды он вспомнит свое доверие вам как слабость, и чтобы изгнать ее, изгонит вас, потому что вы приняли доверие, то есть сослужили свою службу, и теперь он старше, и лучше недружба и прижженная слабость, чем дружба, которая помнит.

Почему вы не отвечали мне столько времени? Что вы требуете?

Почему относитесь ко мне так же, как они, будто я в точности то, чем хочу быть. Почему мы так относимся к людям? Но ведь относимся же, все так относятся друг к другу, говорят У меня были такие-то поражения и разочарования, но ты, кого я встретил, ты знаешь, что скажешь, двигаясь согласно своей природе, что здесь вся в цвету, зато я еще не понимаю, я еще не понимаю. Раз мои беды — не ваши, а следовательно,