Старатели - Ариэль Джаникян

– Не сосчитать, сколько темных зимних дней я провел со всем один, когда некому было составить мне компанию, кроме Штандера, – прошептал Генри и, дивясь сам себе, покачал головой. – Это все, что вам нужно о нем знать. Особенно когда это говорю я, ведь от друзей я требую ужасно мало.

И, чтобы избежать встречи, они повернули назад.

Разговор зашел о других соседях – кто из них остался на зиму, а кто уехал. Элис не знала этих людей. На обратном пути они обходили новые ямы, и она задумалась: может, у меня под ногами моя собственная земля? Решив, что если не вдаваться в подробности, то вопрос можно задать и при Генри, Элис спросила:

– Это тот самый знаменитый излишек в сорок два фута?

– Излишек Этель? – переспросил Генри. – Мы его про шли, он вон там.

Этель смутилась. Похоже, она неверно истолковала слова Элис и подумала, что та решила ее подтолкнуть. И, не успела Элис ее остановить, как она сказала:

– Теперь он принадлежит Элис. Я ей его подарила.

– Что-что? – Генри приложил ладонь к уху, потом повернул голову, и на шее у него обозначились две глубокие морщины. – Вот это тебе повезло. Я сидел здесь всю зиму, и мне никто ничего не дал.

Элис так опешила, что даже не нашлась с ответом. Этель, видимо поняв, что ей не стоило так сразу во всем признаваться, тоже молчала. Собаки у загона, завидев их, стали рваться с привязи, расшатывая колышки. Наконец Элис обратилась к Генри:

– Я думала, у тебя есть свой участок на Бонанзе.

– Есть, – кивнул Генри. – В декабре я позволил себе отлучиться на пару дней и застолбил пятьдесят восьмой участок на Бонанзе. Ты бы как-нибудь сходила на него посмотреть, оно того стоит. По ценности примерно как кусок ледника в двух шагах от Северного полюса.

У дома Этель оставила их и пошла обратно к ямам. Конечно, она хотела найти Кларенса, прежде чем Генри повсюду растрезвонит новость.

Оставшись одна, Элис почувствовала, что сгорает от стыда. Она злилась на себя за то, что начала этот разговор. Злилась на Этель за то, что та неправильно ее поняла и слишком рано открыла правду. Злилась на Кларенса, представляя, как он прямо сейчас воспримет эту весть. Она раскрыла дневник, но тут же отложила его в сторону. Потом достала почтовую бумагу, решив написать, что они добрались, но не смогла придумать даже радостного приветствия. В голове снова зазвучали гневные слова Генри, но на этот раз ее собственный голос резко ответил: очень жаль, что ты провел здесь всю зиму и думаешь, что кто-то тебе что-то за это должен. Очень жаль, что ты полгода, как нянька, караулил золото своего брата. Очень жаль, что ты поверил, будто если ты все серые дни напролет с ноября по март выкапывал гравий, промывал его и держал в руках золото, то теперь оно принадлежит тебе. Очень жаль, что ты так и не выучил американский урок: не имеет значения, на какой земле ты спишь и что ты добыл из нее собственными руками, значение имеет только одно – бумажка с текстом на английском. Имя, дата и подпись – как на той купчей, что лежит у меня в клеенчатом кошельке.

26

Вечером, после ужина, который прошел в напряженном молчании, Кларенс резко встал, опрокинув стул:

– Пойдем, Кроха. Хочу с тобой поговорить.

Элис недоуменно взглянула на Этель, но та, казалось, тоже не понимала, что происходит.

– Идем, – рявкнул Кларенс. – Пока комары не совсем озверели. – И добавил мягко, но так же властно, когда Этель двинулась было вслед за сестрой: – Этель, ты сегодня уже много ходила. Останься.

Третий участок, четвертый, наконец – пятый. На холме, словно призраки, выступали из тумана палатки рабочих. Вода с шумом перекатывалась по камням. Кларенс достал из-под жилета деревянный колышек, сделал метку на одиноко стоящей ели и ногой вбил колышек в грязь. Потом вытащил из кармана веревку.

– Значит, Этель отдала тебе свой излишек. – Его голос дрожал. – Не так уж плохо для младшей сестренки, которая поехала помогать со стряпней. Я бы предложил подарок поскромнее. Может, пару перчаток и шляпку. Но меня никто не спросил. А сейчас, – продолжил он, – я привел тебя сюда, поскольку решил, что ты захочешь посмотреть на свою землю. Так принято, когда меняется владелец. Зимой колья сдвигаются с места, потому мы отмерим все заново. – Он помахал веревкой: – Я отмерил эту длину заранее. Ровно сорок два фута.

Привязав один конец к колышку и взяв в руку другой, Кларенс осторожно пошел по гравию.

Элис следовала за ним вдоль ручья, сердце громко стучало. Когда веревка закончилась, Кларенс вбил еще один колышек. Потом вброд перешел ручей и повторил процедуру. Элис стояла неподвижно, скрестив руки на груди. Кларенс злится, но это не страшно. Она этого ожидала. За лето он привыкнет к тому, что теперь излишком владеет она. Он вбил два других колышка по ту сторону ручья. Элис внимательно изучала землю, свою землю. Сколько в ней золота? Что подумают Мойе и Пойе? Будут за нее рады? Или решат, что она должна была отказаться, не принимать купчую?

Кларенс шагнул в ручей, вода плясала вокруг его сапог, штаны намокли. Сейчас на его лице из-под привычной маски проступило новое выражение. Не просто злость, подумала Элис, все больше приходя в смятение, скорее ярость. И жестокость. Утреннего благодушия как не бывало. Через несколько секунд Кларенс выбрался из воды почти рядом с Элис.

– Мы можем одолжить у кого-нибудь линейку, чтобы отмерить все с точностью до дюймов, но уже и так видно, что тебе досталось. – Он обвел рукой пространство между двумя недавно вбитыми колышками. – Ради этого люди друг друга убивают. Сорок два фута лучшей клондайкской земли. – Он пристально на нее посмотрел: – Но мы не обсудили глубину.

Это слово он подчеркнул, оно прогудело, как насекомое, заблудившееся у него во рту. Он к чему-то вел, но Элис не поняла к чему. Она скользила взглядом по земле, ища подсказки.

– Ты о чем? – наконец спросила она. – Давай скажи прямо. Ты истощил единственную жилу и золото кончилось? Больше ничего не осталось?

– Нет, с золотом все в порядке. Золото у нас даже под чертовым сортиром, мы достали пять тысяч, пока рыли яму. Жила идет вдоль всего ручья, потребуется не один год, чтобы ее