Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Мы ехали на северо-запад целых две недели, а может быть, и три, сейчас не припомню. (Мне стукнуло девяносто восемь, моя толстушка! В моем возрасте всего не упомнишь.) Ночевали мы там, где нас заставали сумерки. Наши лошади волочили за нами некое подобие саней, на которые мы грузили свои пожитки, в том числе шесты и шкуры бизонов. При помощи этого незамысловатого материала Мауси и Дед ловко сооружали нечто вроде палатки для ночлега, и делали это очень быстро: раз-два, и готово! На протяжении всего путешествия мне было особенно нечем заняться, поэтому я просто старался не отставать от моих спутников и продолжать свои штудии языка ямаси. Ну и конечно, ублажал Мауси. То, что мы спали в палатке все вчетвером, не мешало Суви-молодцу исполнять свои обязанности раба. Вам уже известно какие. После целого дня, проведенного в седле, у меня не было особой охоты седлать мою индейскую кобылицу, но, если я пытался отвертеться, Цезарь бросал на меня свой взгляд рассерженного императора. И уверяю вас, этого всегда оказывалось достаточно, чтобы тот солдатик, который есть между ног у каждого мужчины, вставал по стойке смирно! Славься, Цезарь, готовые к зачатию приветствуют тебя! (Да, я сам знаю, что это очень глупая шутка, но все равно запиши ее.)

Мне ни разу не пришло в голову спросить Цезаря о целях нашего долгого путешествия. Он сказал, подготовиться к войне? Но что это значило? И в любом случае что общего мог иметь наш многодневный путь на северо-запад с подготовкой войны между ямаси и каролинцами? Я достаточно хорошо знал Цезаря и прекрасно понимал, что задавать ему вопросы бесполезно: он не станет мне отвечать. Единственным достойным упоминания событием за все время нашего путешествия, которое показалось мне бесконечным, стала беседа, которую начал сам Цезарь. И все это случилось по вине этого десятилетнего выродка.

Мальчишка задался целью засунуть мне в задницу стебель крапивы. Он ждал, пока я засну, и пытался добиться своего. Я говорю «пытался», потому что достичь своей цели ему ни разу не удалось. Меня обучили в Базоше, и занимался этим человек, чей педагогический принцип гласил: «Пока ты жив, ты обязан быть начеку, и, пока ты будешь начеку, смерть тебе не грозит». И, несмотря на все уловки этого жирного поросенка, ему было не под силу со мной справиться. Даже сквозь сон, услышав его шаги и уловив его запах, я хватал мальчишку за руку, разоружал его и выкидывал крапиву из палатки. Это повторялось несколько раз, а потом он уставал и засыпал.

Цезарь заметил нашу борьбу и однажды, когда Мауси и Дед уже спали, спросил меня:

– Даже самые лучшие воины ямаси не умеют все время быть настороже. Где ты этому научился?

– Меня обучал один человек, – ответил я, – у которого был такой лозунг: «Воин должен быть начеку, даже когда спит».

– И какое это имеет отношение к твоему ремеслу строительства, защиты и взятия крепостей?

– Самое прямое.

Цезарь больше ничего не спрашивал, но слушал меня, растянувшись в самом темном углу палатки. Своим молчанием он приказывал мне продолжать рассказ. Снаружи в темноте американского леса волки выводили свои печальные рулады. В тот день, после пятнадцати часов верховой езды и двух сношений, я совсем обессилел и заговорил откровенно, вероятно от тоски:

– Я инженер. По моему приказу из камней воздвигаются высокие и неприступные стены. Мне под силу создать огромные каменные звезды, которые не смог бы выдержать никакой небосвод. Я инженер. – Тут я замолчал, но потом, сам не зная зачем, заговорил снова: – Я применил все свои знания, поставив их на службу самой благородной на свете цели: защитить маленький народ, к тому же мой народ, от нападения безумного тирана. Но мы проиграли войну, мою жену и моего сына убили. Поэтому в такие вот ночи, когда я ложусь спать в темноте в этой вонючей дикарской палатке, когда от стай волков меня отделяет только тонкая стена необработанной кожи, меня мучает вопрос: «Марти, какая тебе польза от всех твоих знаний, если ты не смог спасти своих родных?» – Я повернулся, посмотрел в зеленые глаза Цезаря, который глядел на меня невозмутимо, не мигая, и заключил глумливо: – Но теперь мне ясно, для чего я терпел все трудности и лишения, выполнял все задания. Наконец-то я понимаю, для чего поднимался на самые вершины человеческой иерархии, общался с самыми лучшими умами, с самыми достойными и мудрыми людьми. Как оказалось, все эти усилия в конечном счете служили одной великой цели: помешать мальчишке засунуть мне в задницу крапиву.

Я не заплакал, но погрузился в тяжелый сон, в котором чередовались три странные сцены: нашествие неисчислимых полчищ белой саранчи; мое тело, падающее в бездонную пропасть глубочайшего цилиндрического колодца; и пятьсот мортир, изрыгающих снаряды на город, в котором плачут девы.

Цезарь всегда был человеком загадочным. Когда мы выезжали из Покоталиго, он выразился очень ясно и точно: «Мы будем готовиться к войне с каролинцами». Однако по прошествии трех недель его намерения были столь же непонятны, как и в начале нашего путешествия. С другой стороны, в такие ночи его способность молчать оказывалась весьма красноречивой: ты мог быть уверен, что он слушает тебя, превратившись в некое подобие вселенского уха.

А, совсем забыл: в тот день я в первый раз вел беседу с Цезарем полностью на языке ямаси.

* * *

Через несколько дней мы очутились в совершенно невероятном месте. Тут надо сказать, что мое удивление вполне объяснимо: после моего ночного разговора с Цезарем я провел два дня в лихорадке и совсем обессилел от жара, хотя почти не страдал. Последний отрезок пути мне пришлось преодолеть не в седле, а на одной из повозок, в которых мы хранили поклажу. Моя дорогая и ужасная Вальтрауд, которая так же хорошо разбирается в человеческих душах, как в Элевсинских мистериях, спрашивает, от чего я заболел. Что за вопрос? Разве ты не слышала о такой штуке под названием «меланхолия»? Как ты думаешь, что должен чувствовать человек, который, потерпев поражение, оказался на расстоянии, равном половине земного шара, от родного дома, попал в рабство и вынужден барахтаться в потоке Истории (с большой буквы)? Меня захлестнула волна печали, и я заболел.

Но случилось так, что, когда я открыл глаза, пейзаж преобразился. Лесные чащи, привычные для моего европейского воображения, сменились равниной столь же зеленой, сколь