Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Даже мои отношения с этим несносным мальчишкой улучшились. Иначе и быть не могло: сама природа приглашала нас играть, и мы гонялись друг за другом и валялись в траве, как двое мальчишек. К тому же Цезарь оказался прав: равнина пошла Деду на пользу. Он непрерывно бегал, словно бешеный жеребенок, и поэтому очень, очень сильно похудел. И вот однажды наша извечная вражда превратилась в дружбу: это случилось неожиданно, как часто бывает между взрослыми и детьми.

Индейцы не умеют плавать. Это общее правило не зависит от возраста. Поэтому представьте себе удивление Деда, когда он увидел, как я весело, свободно и непринужденно плаваю в реке.

– А ну, давай сюда, – сказал я. – Разве ты не любишь на мне ездить? Тогда садись мне на спину, и я тебя переправлю на другой берег.

Мы целый день провели в воде, и с тех пор Дед забыл о своих попытках засунуть мне в задницу крапиву и попросил научить его плавать. И поскольку наши отношения налаживались, однажды вечером я отважился задать ему один вопрос.

Мы с Дедом и Мауси ужинали, пока Цезарь в первой палатке вел переговоры с каким-то предводителем индейцев из тех, что нас постоянно навещали. Не переставая жевать, я спросил мальчишку:

– Там, дома, другие ребята всегда тебя били. Скажи мне, Дед, почему они так себя вели?

Он вдруг рассердился, вскочил на ноги, швырнул мне в лицо свою глиняную миску и выбежал из палатки.

– Но что я такого сказал? – спросил я вместо извинения.

– Ты что, совсем дурак? – набросилась на меня Мауси. – Цезарь говорит, будто ты очень наблюдателен. Как же он ошибается!

И, поскольку я по-прежнему пребывал в недоумении, она воскликнула:

– Дед такой же, как ты! Он fordekin!

Как могло случиться, что я не обратил внимания на черты его лица? Впрочем, у Марти Сувирии тоже черные волосы, и он может сойти за индейца. Дед обладал подобной внешностью. Ну и дела… Немного поразмыслив, я без труда понял, почему он так жестоко обращался со мной в Покоталиго. Когда он меня бил и мучил, Дед просто хотел показать тем, кого считал своими соплеменниками, что он настоящий ямаси.

Моя дорогая и ужасная Вальтрауд замечает, что у нас нет времени на посторонние рассуждения. Если бы оно у нас было, я бы объяснил вот что: у ямаси усыновление и похищение детей означало практически одно и то же. Индейцы прекрасно понимали, что они малочисленны, а каролинцев с каждым днем становится все больше и больше, поэтому ямаси считали кражу детей законным, достойным и похвальным занятием. Похищенные дети росли вместе с ребятней племени, как равные, и никто не получал никаких привилегий. Те неприятности, которые достались на долю Деда, следует отнести на счет жестоких шалостей, которые можно встретить в любой точке планеты[18].

Как бы то ни было, наши отношения очень сильно улучшились. Мы проводили целые дни в реке, играя и барахтаясь в воде. В те дни я понял, что отцовский инстинкт возникает неизбежно сам по себе: любой, кому пришлось бы обнимать это мокрое и беззащитное создание, счел бы своим долгом защищать его. От стихий. От людского гнева. От судьбы.

Однако я был несправедлив к моим спутникам. Вечером того же самого дня мне наконец стало ясно, для чего служила Мауси ее печь. Она сама объявила об этом:

– У нас для тебя есть подарок. И Дед хотел обязательно сам тебе его вручить.

Мальчишка подошел ко мне с маской в руках. Это была великолепная маска из обожженной глины, выполненная в традициях керамики ямаси. Маска могла скрыть обезображенную половину моего лица. Напомню вам, что все время, проведенное в плену у индейцев, я прятал ее за грубой повязкой из мешковины. Мауси с любовью расписала поверхность глины разными цветами и даже нарисовала половину губ. Я примерил их подарок. Маска оказалась легкой и удобной; она идеально подошла мне по форме и размеру и прекрасно защищала отвратительную дыру на моем лице. Меня это тронуло до глубины души.

– Я остаюсь начеку, даже когда сплю, – сказал я им. – Как вам удалось незаметно для меня так точно снять мерку с половины моего лица?

– Нам не понадобилось снимать мерки, – ответила Мауси. – Я прекрасно знаю твое лицо, потому что тысячу раз его целовала.

Вы должны простить мне, что и сейчас, семьдесят лет спустя, эти слова продолжают волновать меня. Мауси, моя дорогая ямаси. Я был любим, хотя не искал ее любви и даже не догадывался о ней. Разве не это – наивысшее проявление любви? (И не пиши, что я так разнюнился, что сопли капают мне в кофе.)

Мы провели еще несколько ночей, счастливых ночей, на речном островке. У костра Мауси устраивалась рядом со мной, а Дед садился ко мне на колени. Я рассказывал им о звездах, о тех чудесах, о которых поведал мне маркиз де Вобан, и научил их различать на небесном своде разные созвездия: Зайца, напоминающего по форме итальянскую крепость, и Волопаса со звездой Арктуром, похожее на пятигранный бастион. А потом объяснял им, что еще в южном полушарии есть созвездие Гидры, словно кто-то начертил на небосводе идеальный план Наступательной Траншеи. Конечно, на самом деле Мауси и Дед ничего не смыслили в полиоркетике, но разве это было важно? Главное, что мы сидели втроем, обнявшись, и смотрели вместе на небо до тех пор, пока Дед не засыпал. Иногда самое важное в нашей жизни – это мелочи, которые кажутся нам будничными. Например, в те дни я не придавал никакого значения дыханию Деда, когда он прижимался ко мне, словно маленькая обезьянка, а сейчас прекрасно помню это горячее и нежное дуновение на своей шее.

Что на самом деле привязывает людей друг к другу? Я имею в виду этот духовный клейстер, эту жажду, вынуждающую нас не расставаться. И задам свой вопрос по-другому: какое вещество заставляет нас пролагать, минуя все перекрестки, тот невидимый путь, который превращает незнакомых нам людей в родных? Что делает женщину женой, а мальчишку – сыном? Страсть, желание оставить потомство? Нет. Великие жертвы, громогласные выражения любви? Тоже нет. Я отвечу вам сам: всякая ерунда.

Член мужчины проникает во влагалище женщины один раз, другой, сотый, и это ничего не значит. Но однажды ранним утром, проснувшись, мы видим лицо этой женщины, которая думает о каких-то своих каждодневных