Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

от тела и на краткий миг посетить иной мир. Однако, – прибавила она, – только великие мужи получают право на недолгое пребывание в мире мертвых. Если какой-нибудь заурядный человек выпьет этот отвар, он просто пролежит три дня, словно мертвый, и ничего не добьется. Поэтому у тебя, мой дружочек, ничего не получится: ты не великий воин, не прекрасный оратор и не смелый охотник. И даже любовник ты довольно никудышный.

Вот так да.

* * *

Я ждал три дня на развалинах Неохероки, чтобы убедиться в том, что Цезарь не умер. Непоколебимая логика Суви-молодца не позволяла ему до конца поверить россказням Мауси. Цезарь и вправду оставался в живых? Это была немаловажная деталь. Как читатель уже давно догадался, мои мозги работали над планом побега с того самого момента, как мой страж перестал двигаться. Однако бежать, оставив за своей спиной труп Цезаря, равнялось самоубийству. В этом случае ямаси сочли бы меня виновником его гибели, мой побег в их глазах служил бы тому доказательством, и все племя преследовало бы меня до самого адского пекла. Но нет, он не умер.

На третий день, как и предсказала Мауси, Цезарь начал отходить от своего ложного смертельного сна. Однако происходило это очень медленно. Его мышцы постепенно размягчались, словно размораживались. После нескольких дней, проведенных в неподвижности, ему могло понадобиться довольно долгое время, чтобы снова в полной мере овладеть своим телом. И этот промежуток времени я, естественно, собирался использовать, чтобы моя спина удалилась как можно сильнее от его копья.

Я встал на колени возле могучего тела Цезаря и сказал ему на ухо по-французски, чтобы Мауси не поняла моих слов:

– Я знаю, что ты меня слышишь. Я ухожу и только хотел попрощаться. Все это время я притворялся, будто любил вас: и тебя, и всех твоих близких. Притворство дается мне легко. Но вот как выходит: искусный притворщик часто становится жертвой своего лицемерия. В результате я не знаю, притворялся ли я, что люблю вас, или действительно любил вас, изображая это чувство. Надо признать, что вы, проклятые дикари, весьма сердечные и добрые люди. Я желаю вам всего наилучшего, хотя и остаюсь при своем мнении: война, которую вы собираетесь начать, кончится катастрофой, и вас всех убьют. Не беспокойся, я не выдам ваших приготовлений: поскольку англичане способствовали уничтожению моего народа, я не чувствую себя обязанным предупреждать их об опасности, которая им теперь грозит. – Я пошел было к выходу из палатки, но вернулся и добавил: – Позабыл сказать. Когда хочешь познакомиться с человеком, не стоит огревать его дубинкой по затылку или грозить поджарить живьем на костре. Когда ты окончательно проснешься и все чувства снова оживут во всех уголках твоего тела, ты поймешь, что я запихнул тебе в задницу пару побегов крапивы. Не обижайся. С одной стороны, это моя расплата за все мучения, которые я претерпел по твоей вине, а с другой – гарантия того, что в ближайшие дни ты не сможешь сесть на лошадь и отправиться за мной в погоню. С приветом, дружок, счастливо оставаться.

Как раз в эту минуту Мауси протянула мне кожаный мешочек и сказала:

– Возьми.

– Что это?

Она не ответила, а я не стал открывать мешочек, потому что понял: это был ее подарок на прощание. Повторяю, Мауси не знала ни одного слова по-французски, но каким-то образом догадалась, что я ухожу и бросаю их. Я не находил слов для ответа, а когда не знаешь, что сказать, лучше вообще ничего не говорить. Мне неизвестно, захватило ли ее в ту минуту какое-то чувство. Ямаси в душе такие стоики, что ими восхитился бы сам Сенека. Мауси, стоя на коленях, ухаживала за Цезарем и в этот момент стала напевать какую-то мелодию, вытирая ему лоб тряпочкой, смоченной в отваре душистых трав. И тут уже я вышел из палатки.

После этого я взял себе двух самых быстрых из наших лошадей. На одну я сел верхом, а на другую повесил переметную суму, наполненную провиантом: десятками круглых лепешек – индейский вариант галет, которыми питаются наши моряки. Располагая двумя великолепными скакунами, добрым одеялом и половиной бурдюка воды, я готов был пересечь весь американский континент.

Итак, я поскакал прочь как бешеный. Несколько ударов пятками по бокам животного, и в один миг мы уже летели стрелой. Свободен! Наконец свободен! Ну ладно, не все было уж так ужасно. Я провел столько ночей с моей индианкой, что некоторые вещи мне будет трудно забыть. По правде говоря, такое не забывается! Но не мог же я, черт возьми, связать свою жизнь с горсткой дикарей. Упустить такую прекрасную возможность побега было бы непростительно.

Я мчался на восток вдоль реки, которая текла слева от меня, когда увидел какого-то мальчугана. Это оказался Дед. Он стоял, раздевшись, на противоположном берегу и смотрел на холодную воду. Совершенно случайно я застал его в тот решающий момент в жизни каждого подростка, когда он должен впервые справиться с собой и действовать самостоятельно. Дед сомневался, стоит ли ему бросаться в воду и плыть в одиночку впервые в жизни. Я оценил его взглядом, натренированным в Базоше, и – боже мой! – как же он вырос и развился за время нашего пребывания на островке! Эти недели совпали для него с тем периодом, когда мальчишки становятся мужчинами. Передо мной стоял теперь не толстый мальчуган, а стройный широкоплечий юноша, чьи волосы, точно львиная грива, развевались по ветру.

Я резко потянул поводья на себя, остановил коня и спешился:

– Эй, Дед!

Дед удивленно посмотрел на меня с другого берега реки. Мой вид и мое поведение показались ему странными. Почему я оказался у реки в такой ранний час и зачем мне понадобился конь Цезаря? Нас разделял поток шириной в тридцать шагов.

– Дед! – повторил я, протягивая ему дружески руку. – Давай, плыви сюда, плыви! Не бойся!

Сначала он сомневался, но потом на его лице расцвела улыбка, которая невероятным образом походила на улыбку Анфана.

– Давай! – настаивал я. – Ты можешь ее переплыть!

Он зашел в воду – сначала только до колен. Когда вода дошла ему до пупка, он инстинктивно согнул руки в локтях, но потом поплыл. И смог переплыть реку! Я все время подбадривал его, и в один миг Дед оказался на моем берегу.

– Браво, Дед! – Я был так растроган, что обнял его. – А сейчас поедем к нашим.

Его мокрое тело резко отпрянуло.

– Что ты такое говоришь?

– В тебе течет европейская кровь, как во мне. Садись на