Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

Он смотрел на меня так, словно я хотел убедить его в том, что луна сделана из сыра.

– Что с тобой? – добавил я. – Поедем к моим, к нашим людям. Давай, садись на мою лошадь.

– Мой дом здесь, – ответил он, указывая рукой на окрестности, – и я не какой-нибудь пьяный fordekin. Я воин-ямаси.

– Мне очень жаль, дружок, – сказал я раздраженно, – я не могу терять время на споры.

Я попытался схватить его за руку, но мальчишка еще не обсох и выскользнул, точно форель. В эту минуту я увидел его глаза: они были влажными, но их наполняла не речная вода, а слезы. Мальчуган смотрел на меня, как на предателя, ведь я превратился из угнетаемого им раба в друга и сделал для него много хорошего, например научил плавать, а теперь поступал подло и низко, бросая его. Дед нырнул в воду и снова переплыл реку, не оборачиваясь.

Ну и ладно! Если он хочет остаться, это его дело. У меня не было времени на долгие споры. Я снова сел на коня и помчался со скоростью метеорита. Лошади крупно повезло, что индейцы не пользуются шпорами, а не то бы я вспорол ей брюхо: мне хотелось наверстать упущенное время, и однако, я мучился тем, что мне пришлось расстаться с Дедом и с Мауси так поспешно. Но ничего другого, как лупить бедное животное по бокам, мне не оставалось. Я скакал и скакал галопом, словно черт, бегущий из ада, но очень скоро увидел картину, которая заставила меня резко остановиться.

Пять всадников-каролинцев скакали прямо на меня. И в центре этой группы я увидел не кого-нибудь, а моего старого приятеля Джорджа Чикена, Вешателя Курей! Я не верил своим глазам. Распроклятое совпадение! Америка больше целого мира, а тут – о чудо из чудес! – жирный зад этого чванливого толстяка трясся передо мной на лошади. Они были далеко и еще не успели меня заметить, поэтому улизнуть не стоило большого труда, но вопрос заключался в другом.

Чикен и его приспешники ехали прямиком к развалинам Неохероки и непременно нашли бы там Цезаря. И, зная обоих, не стоило питать никаких иллюзий: один воплощал все лучшие черты народа ямаси, а другой – все самое отвратительное, что принесли с собой орды каролинцев; и если они встретятся, то непременно захотят перерезать друг другу горло. Чикен располагал четырьмя вооруженными солдатами, поэтому мой дорогой ямаси, носящий имя римского императора, имел все шансы превратиться в закуску для волков.

Как мне следовало поступить? Конечно, я мог бы продолжить свой путь, словно ничего не видел, но я был не в состоянии забыть, что Цезарь спас меня от страшной смерти. Кроме того, он подарил мне любовницу, о которой мог бы мечтать любой король. И более того: мне казалось, что осада Барселоны сделала меня равнодушным ко всему, но выяснилось, что это не так, потому что, когда я вспоминал Деда, не надеясь увидеть его в будущем, у меня сжималось сердце. Этот мальчишка и Мауси оказали мне неоплатную услугу: они оба являлись доказательством того, что наш Суви-Длинноног сохранял то качество, которое делает нас людьми, – нашу способность любить и быть любимыми. Мог ли я оставить этих людей на произвол судьбы в когтях Чикена? Деда, так напоминавшего мне Анфана, и Мауси, этот «цветок без лепестков», такой прекрасный цветок? С другой стороны, несомненно, если бы Цезарь не стукнул меня по голове и не обратил в рабство, я бы не оказался в теперешней идиотской ситуации, вынужденный решать на этом зеленом берегу, что мне делать: благословлять этого человека или проклинать. Уф! Как сложна жизнь искателя приключений, который оказался им поневоле!

Натура Суви-Длиннонога побуждала его пустить лошадь в карьер и бросить ко всем чертям и индейцев, и каролинцев. Но я этого не сделал. Вероятно, даже у самого отъявленного прохвоста XVIII века (то есть у меня) оставалась капелька совести. И самое главное: я пришел к выводу, что мог оказать небольшую услугу Цезарю, Мауси и Деду, не слишком рискуя собственной шкурой.

После долгого времени, проведенного в Америке, я уже начал смотреть на каролинцев глазами индейца-ямаси. И, боже мой, какими же неуклюжими и медлительными всадниками они мне казались! Эти толстяки одевались слишком тепло, а их несчастные лошади, кроме своих седоков, перевозили к тому же переметные сумы, полные всяких металлических штук и иных тяжеленных предметов. А я, напротив, летел стрелой, точно воробышек, и вез только небольшой мешочек с кукурузными лепешками. И кроме того, у меня был не один быстроногий скакун, а целых два – они никогда не смогли бы меня поймать.

Я поступил таким образом: спустился в небольшую низину в форме полумесяца, проскакал по ней, пригнувшись к спине коня, и оказался у каролинцев в тылу, а они не успели меня заметить. Удалившись на значительное расстояние, я заорал и замахал руками, чтобы привлечь их внимание.

– Эй, ты, Чикен! Ублюдок, вешатель курей! – закричал я, смешивая французские и английские слова. – Знаешь, что говорят о тебе индейцы? Что твоя мамаша была мокрой курицей! Я как раз ехал к могиле твоих родных, чтобы выкопать их старые кости и сварить из них бульончик. Могу и тебя угостить этим супчиком, мерзкий толстяк, fordekin!

Чикен развернул коня и тут же завопил:

– Да это же проклятый французский шпион! Схватите его, черт вас дери!

«Ну и дела, – подумал я с досадой. – Как ему удалось так быстро меня узнать?» Ответ напрашивался сам собой: маска, которую сделала своими ласковыми руками моя Мауси, была такой удобной и так хорошо ложилась на изувеченную половину моего лица, что я и забыл о ней. Но Чикену этот предмет сразу бросился в глаза. А сколько на американских просторах можно было встретить европейцев, которым снаряд разворотил левую щеку?

Чтобы раздразнить их еще больше, я одним прыжком соскочил с коня, спустил штаны до самых колен, повернулся к ним задом и, шлепнув себя по ягодицам, заорал, надрывая глотку:

– А когда я вытащу твою мать из могилы, я туда насру! Так и знай, сволочь! И нечего на меня пялить глаза, как жаба, попавшая под колесо!

Этого Чикен стерпеть не мог и начал стрелять в меня из ружья и всех своих пистолетов, и его люди последовали его примеру. Но делали они это просто от злости. Мои расчеты оказались точны, и с того места, где находились каролинцы, их возможности попасть в меня были столь же невелики, как если бы я сидел на луне. Мне хватило времени, чтобы трижды