Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

– Эй, ты! За что ты обидел моего деда?

Я подумал, что ослышался. Мои познания в языке ямаси были, наверное, еще недостаточно хороши, потому что, насколько мне известно, у человека шестидесяти лет не может быть десятилетнего деда.

– Простите, это вы ко мне? – переспросил я.

– К тебе, а к кому же еще! – настаивал незнакомец. – Цезарь говорит, что ты – его раб fordekin. И так ты о нем заботишься? Чем ты досадил моему деду?

И тут он начал лупить меня своей палкой по бокам[15].

Кажется, это был единственный раз, когда я оказался на грани отчаяния: страшно далеко от родных мест, я пребывал в плену, среди врагов, а тут еще выяснялось, что я попал в лапы шайке безумцев. Эти люди всерьез считали, что у старикашек могут быть деды, которые даже еще сопли себе подтирать не научились. И это еще не самое плохое: поскольку мальчишка меня сторожил, оказывается, согласно их извращенной логике, на меня ложилась ответственность за все, что могло с ним приключиться. Как я уже сказал, в тот день мне хотелось броситься с какой-нибудь скалы и покончить со всей этой историей.

Однако от пребывания в плену можно получить огромную пользу: такое положение делает нас терпеливыми, независимо от наших желаний. А потому, хочешь не хочешь, мне пришлось целыми днями учить их язык, хотя бы для того, чтобы избежать побоев. Кроме того, я разработал наилучшую стратегию выживания: держаться как можно дальше от моего малолетнего мучителя, этого чудного «деда». Тот, кто тебя не видит, не может тебя мучить. Эта простая логика вынуждала меня прятаться в хижине Мауси, которая стала гораздо приветливее, потому что ей уже не приходилось заставлять меня заниматься любовью насильно: чтобы объяснить свое нежелание покидать ее жилище, я сам просил Мауси забраться со мной под коровьи одеяла. Я трахал ее раз за разом, а в перерывах улучшал свои познания в языке ямаси. Старая народная мудрость гласит: чтобы выучить язык, лучше всего иметь любовницу, с которой тебе нравится беседовать, и начальника, который будет тебя заставлять на нем говорить.

Так вот, у меня было и то и другое: индейская женщина по имени Мауси, или «цветок без лепестков», и отвратительный мальчишка, которого все, как это ни странно, называли Дедом.

* * *

Хотя понимание времени у индейцев ямаси сильно отличается от нашего, это вовсе не означало, что Цезарь обо мне забыл. Вовсе нет. Однажды утром, когда еще даже не рассвело, он неожиданно разбудил меня: «Готовься. Мы уезжаем». Он всегда выражался очень лаконично. Уезжаем? Куда? И кто уезжает? Цезарь сообщал тебе только то, что ты должен был знать, и только тогда, когда ты должен был это знать. Я заметил, что Мауси собирает вещи; очевидно, приказ распространялся на нее. Я вышел из дома. Единственным признаком начинавшегося дня была оранжевая каемка на горизонте. Кто-то уже приготовил четырех лошадей, и я занял свое место рядом с Цезарем. Мауси села на третью лошадь. Но для кого же была четвертая? Вот так штука: для Деда. Я попробовал спорить:

– Этот чертов коротышка тоже едет с нами?

Цезарь натянул повод и сказал:

– Он слишком толстый, а с нами похудеет.

Я страшно обиделся и спросил:

– Вы меня держите в плену несколько месяцев, отдали меня в рабство этому чертенку. По крайней мере, кто-нибудь может мне объяснить, куда мы едем и зачем?

Цезарь даже не взглянул на меня и сказал тоном человека, который предлагает друзьям приятную прогулку по окрестностям:

– Мы будем готовиться к войне с каролинцами, а потом захватим их города, сожжем и превратим в груды развалин. – И добавил: – Так мы навсегда освободимся от них и от их работорговцев.

Я молча проглотил слюну. И понял многое: его невозмутимость перед наглостью каролинцев, его бездействие. Из-за этого он не прибил Пьера и не помешал ему увезти трех детей Плакальщицы! Так случилось просто потому, что его планы еще не до конца созрели и он не желал выдать их врагу своим поступком, который был бы столь же справедлив, сколь бесполезен. То, что я счел равнодушием и низостью, на самом деле было проявлением самообладания, хитрости и дальновидности.

Что, однако же, ничуть не меняло сути дела: этот здоровенный индеец сошел с ума, окончательно спятил. Шайка одетых в лохмотья дикарей не могла лишить Британскую Империю одной из ее колоний. В этом мире так дела не делались. Но, к моему ужасу, он пристально посмотрел на меня своими зелеными глазами и добавил:

– Ты умеешь осаждать крепости и будешь моим инструментом. Поэтому ты и остался в живых.

От его слов мое лицо, наверное, стало белее мела. Услышав их, я в ярости подскочил на своем коне.

– Ты не можешь нападать на британские крепости, как на запруды бобров! – Я попытался привести свои доводы: – У тебя нет ни пушек, ни саперов, ни инструментов для осады.

– Ты этим займешься, – таков был его четкий ответ. – А если ничего у тебя не получится, я отправлю тебя обратно на ту решетку, где тебя хотели поджарить.

Это был конец. Когда начнется война и пойдут слухи о том, что на стороне индейцев сражается какой-то европеец, мне не удастся спрятаться нигде в этой огромной Америке. И как бы то ни было, если меня не убьют каролинцы, это сделают ямаси, потому что Цезарь просил у меня невозможного, невероятного – захватить английские города Южной Каролины! Лучше бы он предложил мне подняться на луну по лестнице! И, чтобы окончательно испортить мне настроение, Мауси сказала своему сводному брату:

– И этот fordekin должен помочь тебе выиграть войну? Тогда наше дело плохо. Если он так же хорош в бою, как в постели, можешь отправить его к врагам. Там он им все испортит.

Мы выехали из Покоталиго, никем не замеченные. Все спали в своих глинобитных хижинах из тростника без окон. А мы скакали на отличных лошадях, просто замечательных. Оказаться верхом на добром коне! Естественно, мне сразу пришло в голову, что я могу поднять скакуна в галоп и скрыться, но Мауси угадала мои мысли и, едва мы оставили город позади, подъехала ко мне и сказала:

– Если ты попытаешься бежать, Цезарь вонзит тебе копье между лопаток.

Конечно, память меня иногда подводит, и индианка, скорее всего, не могла использовать слово «лопатка», но могу вас