Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

и, забравшись вверх по стволу, обнаружил гнездо. В нем сидели три еще бесперых птенца, которые ждали свою мать, а ей не суждено было вернуться. Когда я заглянул в гнездо, они даже не попытались спрятаться, а только смотрели на меня жалобными, печальными и одновременно очень внимательными глазками беспомощных созданий. В глазах детей Плакальщицы я увидел точно такое же выражение. Этих сопляков было трое, им было соответственно четыре, пять и шесть лет. Дети ямаси – самые красивые из всех ребятишек в мире: кожа у них цвета темной глины, глаза огромные, а ротики крошечные. Животы у них были довольно сильно вздуты от голода, а ручонки казались тонкими, как прутики. Самый маленький оказался самым сметливым: он дрожал, да, дрожал так, словно обнимал ледяную глыбу. Его трясло не просто от страха, а от более ужасного чувства – неизвестности. В свои четыре года малыш уже осознал, что его жизнь ему не принадлежала, что его судьбу уже решили какие-то могучие силы, недоступные детскому пониманию. Целую неделю я навещал их и кормил чем мог, а эти малыши ничего не стали предпринимать: они не ушли из дома, не попытались жаловаться на судьбу или хотя бы просто ныть. С другой стороны, что им оставалось делать? Вы помните, что я вам говорил немного раньше: кому некуда идти, тот никогда не пускается в бега.

Не знаю, как я, прекрасно понимая свое подневольное положение, посмел обратиться к Цезарю и бросить ему в лицо:

– Да будет навеки проклято имя ямаси, они того заслужили! Даже волчья стая заботится о детенышах убитой волчицы! Что может быть хуже, чем разлучить мать и детей, а потом морить малышей голодом?

Так вот, хотите получить ответ на этот вопрос? Как это ни трудно себе представить, но можно поступить еще хуже.

Через несколько дней в Покоталиго произошло из ряда вон выходящее событие: в поселок въехала повозка, на козлах которой сидели два европейца. В первый момент, как вы можете себе представить, я страшно удивился и одновременно обрадовался. Суви-Длинноног всегда умел разжалобить незнакомцев, поэтому я бросился к повозке, чтобы рассказать приезжим мою печальную историю, то есть, разумеется, только ту ее часть, которая играла мне на руку. Я хотел представиться несчастным европейцем, которого захватили в плен и подвергли пыткам эти отвратительные и вонючие дикари. (Конечно, я не собирался объяснять им, что половина европейских монархов хотели меня вздернуть как предателя, мятежника, бунтовщика и заговорщика и что мне предъявляли обвинения по восьми или девяти статьям, караемым смертной казнью.) Однако, еще не успев добраться до повозки, я понял, что знаком с одним из прибывших: эта соломенная шляпа, красные щеки человека, злоупотреблявшего джином… Это был Пьер, надсмотрщик над рабами, со своим напарником.

Что ему здесь понадобилось? Мне очень скоро удалось это узнать. Он был уже здорово пьян, но, спустившись с козел, отпил еще пару глотков из своего кувшина. По всей видимости, Пьер сменил профессию и теперь был не надсмотрщиком над рабами, а помощником какого-то торговца.

– Эй вы, сборище мерзавцев! – любезно обратился он к толпе. – Куда запропастился этот ваш Цезарь? Мне некогда, черт подери. Приведите его сюда.

Цезарь незамедлительно явился. Мне показалось, что Пьер не понимал, с кем имеет дело, потому что он заговорил с индейским вождем грубо, дерзко и непочтительно, позволял себе хамить ему. Индеец смотрел на него свысока, холодно и равнодушно. Цезарь мог бы раздавить негодяя одним ударом кулака, но не сделал этого. И то, что случилось потом, до сих пор вызывает у меня дрожь, потому что Пьер и его дружок пошли к старому дому Плакальщицы, вошли внутрь, а потом снова появились на улице. Они подтащили трех ребятишек, словно мешки с картошкой, к повозке, бросили их в кузов и уехали, не попрощавшись.

Все случилось так быстро, и они действовали так бесчеловечно, что я провожал взглядом повозку, открыв рот от изумления. Дети выглядывали из кузова и смотрели назад, словно осиротевшие птенцы. Повозка доехала до поворота дороги, и я потерял троих ребятишек из виду.

Придя в себя, я пошел прямо к Цезарю и сказал ему:

– Для этих людей ты нечто вроде короля. И так ты заботишься о своем народе?

– У этой женщины были долги, – ответил мне он. – Когда все мужчины в ее семье погибли, она поняла, что ей никогда с ними не расплатиться, и поэтому плакала. Она понимала, что рано или поздно у нее заберут детей в уплату.

– Но они везут малышей на рисовые поля, а это хуже, чем смерть! И ты ничего не сделал, чтобы им помешать, ничего! Наверное, было бы лучше, если бы ты позволил матери убить их.

Цезарь повернулся ко мне спиной и пошел прочь.

Если есть в этом мире человек чудовищно безнравственный и лишенный каких бы то ни было принципов, то это Суви-Длинноног. Но дело в том, что я ненавижу рабство так же сильно, как водную стихию: то есть моя ненависть к работорговцам и рабовладению не столько добродетель, сколько душевная болезнь. Смерть нас печалит, а рабство возмущает, и это немаловажная деталь. Если бы не это, я бы не отважился пойти вслед за Цезарем, схватить его за плечо и заорать:

– Почему ты не раздавил этого Пьера, как таракана? Почему?

Он остановился. Иногда, чтобы меня унизить, Цезарю нравилось говорить со мной ясными и безжалостными словами.

– Потому что Пьер приносит мне деньги, – ответил он.

Потом я узнал, что каролинцы часто применяли подобную практику. Они подкупали вождей и платили им за поддержание порядка среди их племен. Нетрудно понять, что, если бы случилось нечто неугодное fordekin, выплаты бы прекратились.

Я никак не мог прийти в себя от гнева и изумления и собирался сказать что-то еще, но Цезарь посмотрел на меня и приказал таким тоном, словно вместо слов выплевывал камни:

– Tais-toi, – что означало «замолчи».

И когда такой человек, как Цезарь, приказывает тебе замолчать, ты молчишь. Его поведение, однако, казалось мне необъяснимым. Что это за мир, в котором вожди получают деньги за порабощение собственного народа? Так низок может быть повелитель, и так глупы подчиненные ему люди?

Когда человек находится в плену у дикарей, страшно далеко от родины, в голову ему приходят мысли о том, что роду человеческому присущи подлость и низость.

* * *

То ли Цезаря одолевали противоречия, то ли он решил отомстить мне за то, что я вступился за детей Плакальщицы, но он приставил ко мне очень необычного стражника – мальчишку.

Теперь никаких надежд