Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

репликами. Когда мужчины курят, сев в кружок, а женщины мелют зерно или занимаются домашними делами, они открывают рты только и исключительно тогда, когда им есть что сказать. Поначалу я все время чувствовал на себе взгляды, хотя никто не говорил мне ни слова, но они очень быстро привыкли к моему присутствию. А я привык – ничего другого мне не оставалось – к этому миру, такому необычному для глаз чужестранца, к их взглядам, к их черным глазам, к их фигурам.

Вот именно, к их фигурам. Обычно ямаси не любят никакие внешние покровы – тело должно само говорить миру о своем хозяине. По их мнению, если кто-то прикрывает свое тело, это значит, что он стыдится его из-за язв либо нарывов или же одеться его заставили. То есть так поступают только больные или домашние рабы, которых одежда выделяет, как это было в моем случае. Следовательно, ямаси изо всех сил стараются показать свою наготу и носят только набедренную повязку и кожаную обувь. Когда наступают холода, они закутываются в одеяло, размерам и толщине которого могут позавидовать наши плащи, и подвязывают его на уровне груди и на талии, как римляне свои тоги. Все остальное время они гордо демонстрируют свои великолепные бронзовые тела, на которых нет ни единого волоска. Подбородки индейцев совершенно гладки: борода у них не растет, и она им совершенно ни к чему. Все стилистические ухищрения сосредоточены на прическе; их мужская гордость – это пучок на голове, который сначала казался мне слишком большим и нелепым, но потом я привык видеть это украшение почти у всех мужчин. Женщины, напротив, весьма скромны и с раннего детства закрывают свое тело с шеи и до колен.

Впрочем, надо добавить, что взаимодействие с культурой каролинцев внесло некоторые изменения в традиции ямаси. Как нетрудно понять, наши ткани и одежда казались индейцам очень необычными, но вот что любопытно: новая мода нашла поклонников только среди мужского населения, а женщины гордо отвергали европейские тряпки. Мужчины же, по крайней мере некоторые из них, безумно хотели приобрести что-нибудь из каролинской одежды. Правда, потом они использовали эти предметы согласно своим вкусам. Я хочу сказать, что индейцы не разделяли одежду на женскую и мужскую, на рабочую и праздничную, а только на более или менее красивую. А теперь представьте себе мое изумление, когда, прогуливаясь по Покоталиго, я встречал мужчин, на которых были… юбки или даже сутаны!

Итак, согласитесь, что мое существование в плену поначалу было скорее скучным, чем мучительным. На самом деле я даже не понимал, почему мне сохраняли жизнь. Цезарь как-то обмолвился о моем искусстве строить и разрушать крепости, но дни шли за днями, а он говорил со мной даже реже, чем со своим луком. И это не преувеличение: ямаси имеют обыкновение разговаривать с вещами, как с людьми. Как я уже говорил, постепенно окружавший меня мир стал казаться мне скорее необычным, чем пугающим. Например, представление индейцев о времени не имело ничего общего с нашим. Европейцы представляют себе день как очередность установленных заранее действий: проснуться, позавтракать, поработать, отдохнуть немного, снова поработать, поужинать, лечь спать, а потом начать все сначала. Ямаси так не думают. День им представляется неизведанным пространством, как поле, покрытое нетронутым снежным покровом. Они едят, когда почувствуют голод, – одни или с другими соплеменниками; засыпают там, где застал их сон, – одни или в какой-нибудь компании; а остальное время для них – это опасное пространство, в котором может случиться все, что угодно.

Отчасти это можно объяснить тем, что ямаси не пользуются часами. Я помню, как однажды повстречал мужчину, который с гордостью носил на груди часы на цепочке, словно это был медальон. (Кто знает, как он их раздобыл.) Это случилось в первые дни моего пленения, и я по наивности стал объяснять ему, что он заполучил не простое украшение, а великолепные часы. Невежда быстро от меня отделался, дав оскорбительную оплеуху, и ушел прочь, ворча непонятные слова. Цезарь, случайно оказавшийся неподалеку, неожиданно улыбнулся, хотя делал это крайне редко.

– Но почему он рассердился? – возмутился я. – Я просто хотел ему объяснить, как работают часы.

– А он, – сказал с издевкой Цезарь, – сказал, что только круглый дурак может поверить, будто время можно поймать в маленькую круглую коробочку.

Итак, мои похитители стали казаться мне скорее странными, чем опасными людьми, и поскольку я мог довольно свободно передвигаться по поселению, то начал подумывать о побеге. Но далеко уйти я бы не смог: кому некуда идти, тот никогда не пускается в бега. Из событий того времени мне вспоминается история одной вдовы-ямаси, которую я прозвал Плакальщицей по вполне очевидной причине: она рыдала дни и ночи напролет, из ее горла беспрерывно вырывались жалобные стоны, и не было им конца. Насколько мне удалось узнать, в ее семье не осталось ни одного взрослого мужчины: одни умерли от болезней, другие погибли в стычках с индейцами соседних племен – дело нередкое, – поэтому она и плакала. Каким бы странным это ни показалось, но тишина – даже ночная – нисколько не ценится среди ямаси: причитания Плакальщицы не нарушали их сна, и никому не было дела до ее страданий. Но я был не индейцем ямаси, а всего лишь бедным пленным каталонцем, и вдова, всю ночь оплакивавшая свои несчастья, действовала мне на нервы. Ее дом был недалеко, и из-за нее я всю ночь не мог сомкнуть глаз.

Но однажды Цезарь приказал четверым своим людям пойти за Плакальщицей и увести ее в другую хижину, где ее заперли в полном одиночестве. Естественно, никто бы не стал этого делать, чтобы Суви-молодец мог отдыхать в ночные часы; сам Цезарь пояснил мне, почему он так поступил:

– Она собиралась убить своих детей.

Сначала решение Цезаря показалось мне весьма похвальным: если мать сошла с ума, предусмотрительность требует удалить ее от детей. Но ямаси, как мне тогда показалось, подчинялись какой-то извращенной логике, потому что не стали заботиться о ее потомстве. Они бросили детей в доме без окон, словно их просто не существовало! Я не мог в это поверить. Даже такой бедный пленник, как Суви-молодец, был свободнее и счастливее этих малышей, поэтому при первом удобном случае я пробрался в их хижину и принес немного еды, которую приберег после обеда.

Давным-давно, когда я был еще совсем мальчишкой, я убил из рогатки птичку. Птаха упала на землю, но все еще держала в клюве червяка. Я посмотрел в ту сторону, куда она летела, увидел дерево