Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль

обязан неукоснительно следовать развитию сюжета и не должен описать все кошмары, ожидавшие меня в хижине, заполненной зловонным дымом? Такие аргументы будут повесомее наковальни Вулкана! Ну что ж, остается только подчиниться.

Мы остановились на той минуте, когда Цезарь открыл дверь в одну из хижин Покоталиго, в которой меня ждали страшные мучения. И действительно, из дверного проема выплыло облачко сладковатого душистого дыма. В любых других обстоятельствах запахи лаванды и тимьяна показались бы мне приятными, но нетрудно догадаться, что в эту минуту они предвещали мне жуткую, мучительную смерть от рук этих язычников. Восемь рук втолкнули меня внутрь, и в один миг я уже стоял на коленях в кромешной тьме, заключенной внутри глинобитных стен хижины. Мне удалось разглядеть в темноте только неясный силуэт какого-то человека прямо перед собой, а за моей спиной стоял Цезарь, вошедший следом.

Постепенно мои глаза привыкли к темноте, не такой непроглядной, как мне показалось сначала. Дым выходил из хижины через отверстие в центре потолка, и через него же внутрь струился слабый свет. Когда мои зрачки сузились, я понял, что фигура передо мной была женщиной. И какой женщиной! Ее смуглые груди были обнажены, а соски целились вверх, точно стволы мортир. Кожу незнакомки покрывал слой какой-то маслянистой мази, и от этого в призрачном свете хижины, заполненной ароматным туманом воскурений, ее живот, ее пупок и каждая пядь ее кожи обольщали и соблазняли. В отличие от других ямаси, пучка она не носила, а ее длинные прямые волосы, как и у Цезаря, были распущены. Словно прочитав мои мысли, Цезарь сказал:

– Это моя сводная сестра Мауси. У нее прескверный характер. И я сказал всем, что, возможно, раб смог бы ее успокоить.

И тут эта самая Мауси проявила свой отвратительный характер и заговорила со своим сводным братом резким и грубым тоном. Теперь я ясно понимаю, о чем они говорили. Сказано было приблизительно следующее: «Объясни мне, зачем ты привел сюда этого урода fordekin, у которого не хватает половины лица?» Потом мне был отдан нелепый приказ – раздеться. Догола! Я, естественно, подчинился.

Итак, посреди хижины перед этой дикаркой стоял беззащитный Суви-Длинноног с голой писькой. То, что случилось дальше, меня поразило еще больше: она тоже сбросила последнюю одежду. Никогда в жизни мне не доводилось видеть таких восхитительных женских ног. И двух сразу! Они казались выточенными умельцами из Альбасете, творящими на своих станках настоящие чудеса.

– Теперь тебе ясно, в чем заключается ее несчастье, – сказал Цезарь. – Она так некрасива, что ямаси ненавидят ее и стараются избегать. Мауси означает «цветок без лепестков». И, по правде говоря, бедняжка родилась очень страшненькой.

Некрасива? Как оказалось, ямасийский идеал красоты был кардинально противоположен моему. Мужчин этого племени привлекали только толстые женщины, и чем толще, тем лучше. Они мечтали о такой толстухе, чтобы ее шея сливалась с туловищем, чтобы ее зад не помещался на троне, чтобы жира в ней было больше, чем в туше кашалота, выловленного на побережье Ньюфаундленда. (О-о! Сейчас мне пришло в голову, моя дорогая и ужасная Вальтрауд, что я словно тебя описываю! Почему бы тебе не отправиться в Америку? Может быть, там найдется какой-нибудь ямаси, который тебя приласкает.)

– Чтобы осчастливить ее, я пробовал посылать к ней рабов, но ничего из этого не вышло, – продолжал Цезарь. – Мауси такая страшная, что они не могут ответить на ее призывы. Займись этим, какого бы труда это тебе ни стоило, или мне придется отправить тебя на костер. Ну ладно, я вас оставлю.

Не стоит и говорить, что я «ответил на ее призывы», и с большим удовольствием. Я предавался неописуемой любовной страсти три дня и три ночи, а потом еще некоторое время. Когда наконец Мауси позволила мне выйти из хижины подышать воздухом, меня, наверное, можно было принять за Лазаря, воскресшего и поднявшегося из склепа: счастливого, но обессиленного.

* * *

Цезарь обладал интеллектом бесстрастного наблюдателя и зорко следил за мной, пока я был заперт в жилище его сводной сестры. Иногда он заходил внутрь и долго смотрел, как я гну спину над телом Мауси, а потом уходил, не произнеся ни одного слова. Представьте себя на моем месте и подумайте, как это было ужасно: индейский вождь следит за тем, как ты совокупляешься с его сводной сестрой, и молчит. О чем он мог думать в это время?

Когда Мауси наконец удовлетворилась, я начал жить, если можно так сказать, будничной жизнью пленника. Большинство домов в Покоталиго были похожи друг на друга, как сардины, и не только снаружи, но и внутри. Помещение не делилось на комнаты, а в центре его находился маленький очаг. Как я уже говорил раньше, в стенах не было окон, и дым выходил только через небольшое отверстие в потолке. И, откровенно говоря, такая система была не слишком эффективной. Как я узнал несколько позже, когда один индеец приглашал другого в гости, он говорил: «Приходи подышать моим дымом».

Иными словами, я оказался среди людей, которые не знают или, точнее сказать, презирают предметы, кажущиеся нам необходимыми для жизни, такие как стулья, столы, двери и даже кровати. Когда ямаси едят, они садятся прямо на пол – все вместе в кружок или каждый поодиночке, – а спят в гамаках, сплетенных из веревок. Иногда эти сети так велики, что сгодились бы для ловли тунца, и тогда в них могут отдыхать целые семьи. Вскарабкаться в гамак оказалось не так-то просто, а потом надо было привыкнуть к тому, что твоя постель раскачивается, а веревки врезаются в тело. Я сам поначалу пару раз пострадал, пребольно грохнувшись на землю, к радости индейской детворы, которая хохотала, видя мою неловкость. Однако стоило терпеть любые неудобства, чтобы только не спать на земле: в Покоталиго скорпионов было не меньше, чем муравьев. Остальную часть единственной комнаты занимала глиняная посуда и овальные корзины из ивовых прутьев – некоторые весьма внушительного размера, – в которых индейцы хранили всяческую утварь и еду.

Мне выдали штаны и рубаху из замши цвета глины и заставили все это надеть, потому что, согласно обычаям ямаси, именно такую одежду из дубленой кожи носили рабы. При этом мои передвижения были не слишком ограничены, и я сразу заметил, что в Покоталиго обычно царил покой. Ухо европейца всегда поражает тишина: индейцы разговаривают очень мало. В отличие от европейских городов, где люди на улицах постоянно ведут разговоры, а иногда и галдят, в поселениях ямаси тихо и спокойно: все заняты своими делами и почти не обмениваются