Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

приходил в отличное настроение, потому что первая военная удача сухопутных войск, как он считал, была не во взятии крепостей в Ингрии, а в каноническом сражении в поле, где встретились уже две вполне равноценные армии. А произошло это у села Доброго в Смоленской губернии, и Голицын сыграл там решающую роль.

…Тогда русский царь впервые встретился со своим уже многолетним соперником – Карлом XII, королём Швеции, лицом к лицу. Их отношения всегда имели не только государственный смысл, преследовали они не только государственные интересы. На всём, что они делали, что предпринимали друг против друга, всегда лежал отпечаток личных отношений. Карл – на десяток лет моложе Петра, но как много сходства было между ними! У обоих – взрывной, бешеный темперамент. И у того, и у другого поступки часто были непредсказуемы. Оба в жизни пренебрегали удобствами, комфортом и могли в течение долгого времени вести жизнь кочевую и походную. Обоих преследовала постоянная мысль об усилении государства. Но один – своим гигантским трудолюбием фактически только создавал заново армию и флот, а другой уже имел за собой мощь и опыт как на земле, так и на море, накопленные другими и не требующими его личных королевских усилий, именно поэтому он видел усиление Швеции в закреплении навечно когда-то захваченных ею земель и в завоевании новых. И ему казалось несправедливым, что такое дикое государство, как Россия, владеет огромными пространствами. И плевать, что русский тсар постоянно пытается подчеркнуть, что оба они – помазанники Божьи и негоже им враждовать друг с другом. Этому нелепому русскому дылде придётся поделиться, чтобы было возможно создать ещё одну империю – шведскую.

Отвечая неприязнью, Пётр, тем не менее, строго соблюдал международные приличия и всегда называл Карла братом. Что не мешало ему при малейшей возможности бить зарвавшегося мальчишку. Правда, не всегда это получалось, ох, не всегда! Особенно трудно было тогда, когда Август II заключил со шведами сепаратный мир, предав союзные договорённости с Россией, когда Польша стала самостоятельным государством со Станиславом Лещинским во главе, и у шведов оказались развязанными руки: у них остался один противник.

Стало ясно, что Карл непременно пойдёт на Россию широким фронтом. Пётр, по привычке своей шахматной, пытался найти логику следующих шагов соперника, но это никак у него не выходило из-за обычной неожиданности поведения Карла, из-за его склонности к экспромтам. И Пётр никак не мог решить, с каких направлений начнётся вторжение. На этот случай готовились к обороне Смоленск, Псков, Новгород, Великие Луки. Даже в Москве начали приводить в порядок оборонительные сооружения, не ожидая, впрочем, серьёзного нападения. А надо было ожидать, потому что Карл избрал самое неугадываемое решение – пойти на Москву с юга. Большую роль в этом решении сыграли предательство гетмана Мазепы и его переход на сторону шведов, а ещё раньше – его обещания привести под шведские знамёна двадцать тысяч казаков.

На главном возможном, по мнению Петра, направлении в районе Витебска стоял Шереметев с основными силами, корпус Апраксина оставался в Ингерманландии, Боур укреплял Дерпт. Нельзя сказать, что проход Карла по краю России, её украине, царь не предвидел: на случай возможного похода Карла в этом направлении Пётр предусмотрел совместные действия гетмана Мазепы с войсками Голицына. Как он корил себя потом, когда стало известно не только предательство Мазепы, но и то, что измена замышлялась уже давно – велись тайные переговоры, выторговывались условия! Меншикову тогда довелось услышать горькие фразы царя, которые, по обыкновению, привели к немедленным действиям:

– Двадцать с лишним лет змею на груди согревал! Иудино племя не разглядел рядом с собой. Только Голицын предупреждал меня о возможной измене, а я не верил ему! Сам на грудь Мазепе высший орден прикреплял Андрея Первозванного, сам грамоту о гетманстве вручил, чтобы управлял он этим краем России! Знаешь, Данилыч, надобно Мазепе принародное позорище устроить, чтобы каждый знал цену предательства: вечное презрение!

И торжественная символическая казнь через несколько дней, 5 ноября 1708 года, свершилась в центре города Глухова при стечении всех его жителей. Мазепа, бежавший к Карлу ещё в октябре, узнал от перебежчика о том, как были разорваны его гетманская грамота и древний герб, переломлена его сабля и сорван с мундира, одетого на чучело, орден, девиз которого – «За веру и верность», после чего «персону» повесили…

Всё это вызвало лишь кривую улыбку бывшего гетмана:

– Игрушки! Забава шутов! Пётр просто не может обойтись без этой безвкусицы. Пусть потешится!

Но когда оттуда же, из Глухова, сообщили, что спустя неделю он был предан церковью анафеме, Мазепа посерьёзнел, затих, на вопросы втайне презиравших его шведов не отвечал, но на лице его появилась печать отверженности, отторгнутости и…вечного страха. Пути назад не было. Двадцать обещанных тысяч казаков за Мазепой просто не пошли. Из тех пяти тысяч, с которыми он всё же переметнулся к Станиславу Лещинскому или, по сути дела, к Карлу, остались с предателем единицы, остальные вернулись домой, да и всё левобережное российское поднепровье осталось верным Петру. Как бы ни старался Мазепа не показывать гнетущие его чувства, но после каждого известия об успехах русских войск (а они вскоре начали поступать всё чаще) страх перед грядущим сжимал его сердце. В такие дни он начинал метаться, в какой-то момент пошёл на безмерную низость: тайными письмами просил у Петра прощения и предлагал в обмен на возможность вернуться ещё одно мерзкое предательство – голову приютившего его Карла. Получив решительный отказ, вновь всеми силами старался показать теперь уже Карлу свою нужность.

Но в то же время ощущение неотвратимости близкого конца жизни надвигалось на него. От одной мысли о том, что во всех церквях России проклинают его имя, холодели руки и ноги, всё чаще и чаще посещала его покорность неизбежному, чёрной своей судьбе.

Потом были Полтава, бегство вместе с перепуганным, охромевшим Карлом, унизительная жизнь под презрительно-снисходительным покровительством извечного российского врага – султана.

Жить ему оставалось совсем немного. Великая русская победа доконала его, а неотступно преследовавшая его, сидевшая в сердце анафема отняла любое желание жить. Меньше чем через год после предательства, 8 сентября 1709 года в возрасте 65 лет он умер в изгнании, в турецкой крепости Бендеры. Врачи нашли у него разные болезни, ставшие, по их словам, причиной смерти, но все окружавшие его и он сам знали, что убило его проклятие народа, преданного им…

Всё это было ещё впереди, а тогда два правителя двух сильных государств долго маневрировали. Особенно часто неожиданными изменениями курсов движения, поворотами, зачастую в прямо противоположном направлении отличался Карл. Отмечая на карте передвижения шведов и