Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

рвал на работе и по хозяйству, лишь бы помочь детям, а они принимали как должное. И умер отец в работе. Стог метал. Зацепил сено, рванул, хотел было поднять, и осел. Привалился к стогу, хотел что-то сказать матери, потянулся к ней и захрипел. Умер.

Уж сколько лет пролетело, как отца не стало, когда Аким последний раз приезжал на похороны, побыл до девяти дней, отвели поминки, а потом укатил в город, и с той поры не нашлось времени, чтобы проведать мать и в родительском доме побывать, где детство прошло, где были друзья, и первая любовь была, из-за которой ночами не спалось, и где… Да мало ли, сколько всего было за столь короткий срок его жизни, пока в город не перебрался. А там жизнь ключом, всё торопишься, куда-то мчишься, чего-то хочется добиться, а про деревню вспомнить-то некогда, но бывало, накатывала тоска, аж выть хотелось. Бросить бы эту городскую жизнь к едрене фене и укатить в родную деревню, где его заждались. И тогда он ходил туча тучей, не то что дети, даже жена опасалась к нему подходить. Глянет из-под бровей, рыкнет, аж мурашки пробегали от его голоса, схватит свои сигареты и смолит одну за другой, пока тоска не отступала. Всё мать жалел. Как же она, бедняжка, одна справляется с хозяйством? Младший-то при ней, да из него помощник никакущий, как Акиму казалось. Молодой ещё, зелёный. Всё нагуляться не может. С армии вернулся, заехал к Акиму. Посидели, ни о чём поговорили. День-два побыл в гостях, а потом домой засобирался. Не по душе город пришёлся. «Суета, да и только», – сказал он. Аким накупил гостинцев, сунул немного денег, и Шурка уехал в деревню, радуясь, что домой возвращается. Потом ещё раза два приезжал в город, но старался одним днём побывать. Всегда говорил, что воздуха ему не хватает, простору, так сказать. Оставлял гостинцы, полчасика посидит на диване, всё ёрзал по нему, и свои огромные ручищи не знал, куда деть, то под мышки сунет, то в карманы, а потом поднимется и к дверям подаётся. Говорил, что колхозная машина ждёт. И уходил. Аким оставался, а на душе была какая-то недосказанность, неудобство, что ли… Мать слёзное письмо прислала, что братишка стал по девкам шляться. Того и гляди, какая-нибудь в подоле принесёт. А ему хоть бы хны. Посмеивается… И мать просила, чтобы он приехал, образумил младшенького, на путь истинный наставил, ведь собьётся с пути, а поругать некому… И каждый раз, получая письма, Аким начинал собираться в деревню. Говорил, что возьмёт очередной отпуск и закатится к ней. Уму-разуму младшего научит и матери поможет. Но проходило немного времени и Аким уже не в отпуск собирался, а хотя бы на недельку съездить, чтобы мать повидать, с ней поговорить да отцовскую могилку проведать. А потом и вовсе откладывал поездку. Отпуск наступал, надо было с женой ехать в санаторий или снова брать отгулы и тащиться в столицу и опять с полными баулами возвращаться, а потом в неурочное время выходить на работу, лишь бы копеечку заработать, зато дом полная чаша, жена довольна и дети одеты-обуты…

И опять дурной тревожный сон, младшего братишку увидел, будто сидит на лавке возле дома, а от дома одно название осталось. Весь покосился, пустыми глазницами в небо уставился, ставни висят, под ветром хлопают, того и гляди оторвутся. Забор повалился, лишь редкие столбы торчат, но и те едва держатся. Двор зарос сорной травой. Недуром прёт она, всё заполонила. Смотрел Аким на родной дом, и внутри боль. Никого не осталось. Дом заброшен, а возле двора на бревне сидел распьянющий братишка в рванине, потом поднялся и побрёл в сторону погоста, а сам рукой машет, словно зовёт за собой, но почему-то голос матери послышался: «Акимушка, сыночек, иди ко мне…» И жалобно так, протяжно и едва слышно, а голос болезненный, словно на смертном одре лежит и к себе зовёт. Наверное, в последний раз свидеться хочет, а может, за собой позвала. Поэтому сны дурные одолели…

Вскинулся Аким. Уселся на кровати. Замотал головой, стараясь разогнать сон, а он липкий, словно паутина цепляется, и отпускать не хочет. Проснулся, а сон перед глазами стоит, никак из него не вырвется. Сидел на кровати, а казалось, будто в деревне находится и перед глазами чёрная собака, которая мимо него пробегала и укусить норовила, а он вроде бы штакетиной отгонял. Собака кидается, а братишка смеётся. Аким смотрит на него, а у того ни одного зуба во рту нет, какие-то осколыши торчат, а лицо землистое, опухшее, и снова мать позвала: «Акимушка, иди сюда…»

– Ну что тебе не спится-то, полуночник? – привычно заворчала жена. – Только и делаешь, что шляешься по квартире и куришь одну за другой. Не продыхнуть от дыма. Сам не спишь и мне не даёшь. А я с утра к парикмахеру записалась. Как пойду с опухшими глазами…

– На ощупь потащишься! – не сказал, а рыкнул Аким и крепко ударил кулачищем по столу. – На ощупь и не промахнёшься, потому что каждую неделю там бываешь, всё прихорашиваешься, всё молодишься, а пора бы о душе подумать. – И повторил: – Всё, собираюсь в деревню. Ещё одна ночь коту под хвост!

И снова грохнул кулаком, аж соседи снизу затопали. Видать, разбудил…

– Что ты рвёшься в эту деревню? – взвилась жена. – Пора забыть про неё. Живёшь в городе, вот и живи, как все нормальные люди. Мало ли кто и где родился и вырос. Я тоже, к примеру, в деревне родилась, но я же не езжу туда!

И она ткнула пальцем в темноте.

– А нужно бы съездить, – опять рыкнул Аким. – От твоей деревни только кладбище осталось, где вся твоя родня лежит вместе с родителями, а ты ни разу не появилась, не проведала…

– Найдутся, кто съездит и могилки приберёт, – перебила жена. – Живых не осталось, а мёртвым мы не нужны. Лежат и нечего их тревожить. Ай, надоел со своей деревней, хуже горькой редьки. Поступай как знаешь!

Недовольно сказала она, махнула рукой и отвернулась, не желая разговаривать.

– Если мёртвые не нужны живым, значит, это живые умерли, потому что самое ценное потеряли – душу, – сказал Аким и нахмурился, потому что сказал не жене, а, скорее всего, самому себе. – Видать, и я душу теряю…

И задымил: густо, быстро – зло.

А через неделю выпросил несколько отгулов, которые пообещал отработать, когда вернётся, взял билет и стал собираться. Жена отмахнулась от поездки. Отказалась. Категорически! Сказала, что ей