Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

неторопливые шаги. На крыльце появился крепкий парень. Зевая, он потянулся, взглянув на Акима, и поперхнулся, а потом бросился к нему, по-медвежьи облапил и заколотил по спине крепкими ладонями.

– Братуха приехал, брательник! – протяжно закричал он и, повернувшись к дому, опять крикнул: – Мамка, наш Акимка прикатил. В галстуке. Весь важный – страсть! Встречай гостей!

И снова принялся обниматься.

Громыхнула дверь. Мать, как была босиком, так и бросилась к нему. Повисла на нём. Заохала мать, заплакала, обнимая сына. Аким глядел на неё, улыбался, а в душе сумрак был, когда увидел постаревшую за эти годы мать. Была-то невысокой, а сейчас вообще, словно к земле её потянуло: маленькая, худенькая и – седая…

Так и зашли в дом, обнявшись. Мать вцепилась, словно он уйдёт, и не отпускала, пока Аким на табуретку не уселся. И лишь после этого захлопотала, поминутно поглядывая на сына, а сама нет-нет и всплакнёт. А раньше слёзы за ней не водились. Бывало, появится слезинка и исчезнет, а может, ладошкой смахивала, чтобы никто не увидел. А сейчас, вон она как – дорожки на морщинистых щеках. Господи, а морщин-то сколько стало! Аким мотнул головой. Постарела мать, а он не заметил. И виноватить нужно себя и только себя и никого более. Сам не ездил. Всё причины искал, всё на «потом» откладывал. А сейчас сидел за столом и на сердце боль: жгучая, сильная и тягучая. Боль, от которой никуда не денешься. Она всегда и везде будет с тобой, пока жива память…

– Слава богу, приехал, – сказала мать и кивнула на окно. – И радость в дом пришла. Глянь, как солнышко заиграло, будто на Пасху, словно праздник светлый пришёл. А может и настал, потому что сынок домой приехал. Я уж заждалась, каждую минуточку в окошко поглядываю, на каждый скрип двери поворачиваюсь. Жду, когда ты приедешь. И дождалась…

И опять намокли дорожки на морщинистых щеках.

– Мамка, прекрати, – нахмурившись, буркнул младший сын, Сашка, и повернулся к брату: – Вот так всегда, как начнёт вспоминать всех, так слёзы в три ручья. Плаксой стала. Бывало, сидит, а потом глянешь, она ревёт. Почему, говорю, плачешь-то, а она плечами пожимает – сами текут. Так и живём…

Аким сидел, доставал гостинцы, раскладывая на столе, вполуха слушал братишку, а всё больше за матерью наблюдал и невольно, исподтишка покачивал головой, удивляясь, как же она изменилась с тех пор, как не стало отца. Исхудала, кожа да кости остались, и одежонка-то старенькая, вон латки на кофте, выцветший платок, из-под которого выбились седые волосы, лицо в морщинах, а руки тёмные, с въевшийся грязью, на руке свежий шрам, аж по сердцу словно резанули. Боль ноющая, тягучая… Аким мотнул головой и посмотрел на братишку. И правда, мать писала, что вымахал. Когда в город приезжал, парень как парень, ничего особенного, а сейчас перед ним богатырь сидит. Про таких говорят, косая сажень в плечах. Ручищи-то какие, ручищи! Вырос братишка, может, возмужал, а он не заметил. Всё занят был, чтобы с братом посидеть и поговорить, когда он приезжал. Так, пустые разговоры, как будто тяготился братом, а он уезжал и на душе легче становилось. А почему так – он не знал… И времени не было, чтобы домой съездить. А сейчас сидел, смотрел на старенькую мать, на повзрослевшего, возмужавшего брата, и такое чувство было, словно взяли и вычеркнули из его жизни все годы, сколько не был в деревне. Одним взмахом – раз и исчезли годы. Ушли они, а куда, да бог знает. Наверное, мимо эти годы прошли, на пустяки потрачены. Оглянешься в прошлое, и ничего не видишь, кроме работы, кроме санатория или курорта в отпуске и бесконечных поездок по столичным магазинам. Все потраченные годы поменял на тряпки, обувь и всевозможные безделушки для дома, а что сделал для матери и родного дома. – Аким задумался, и глубокая морщина пробежала по покатому лбу. Ничего не сделал, даже на письма не отвечал, потому что считал, что письма – это пустая трата времени. Изредка на праздники открытку отправлял и всё на этом.

Аким закряхтел, замотал головой. Братишка, сидевший напротив, усмехнулся, словно чувствовал, почему он нахмурился. Видать, понял, но не стал от дум отвлекать. Пусть сам разберётся как в жизни, так и со своей душой…

– Ну, сынок, рассказывай, как живёшь, – сказала мать, когда они стали пить чай. – Чем занимаетесь. Вообще, за жизнь расскажи…

– Что говорить-то? – пожал плечами Аким. – Всё хорошо. Нормально живём. Грех жаловаться, – и тут же перевёл разговор, кивнув на братишку: – Шурка, ты не обижай мать! Гляди, уши-то надеру и не посмотрю, что вымахал.

– За своими ушами следи, – буркнул братишка и шумно отхлебнул чай. – Вас нужно в первую очередь драть и ремня давать, что в деревню нос не кажете. Умотали и живёте, в ус не дуете. Скоро забудете, как друг дружку зовут, а про деревню и говорить нечего, вообще позабыли дорогу. Эх, да что говорить-то!

И махнул рукой.

– Ты, Сашенька, не повышай голос на старшего брата, – сдвинув бровки, заворчала мать. – Мал ещё старшим указывать. Вот будет своя семья, тогда узнаешь, почём фунт лиха. Будешь с утра и до ночи крутиться, лишь бы в семье всё было, лишь бы голодными не сидели. А сейчас, пока живёшь с мамкой, не перечь старшим! – Она погрозила пальцем и повернулась к сыну: – Слышь, Акимка, повлияй на него. Я уж весь язык обколотила, а он только смеётся.

– Ну, мам, – забубнил Сашка. – Хватит, а?

– И ничего не хватит, – опять погрозила мать. – Меня не слушает. Совсем от рук отбился.

– Взрослым себя почуял, да? – Аким посмотрел на мать, потом перевёл взгляд на братишку: – Не расстраивай мать! Что натворил?

– Что-что… Когда по девкам бегал, – стала жаловаться мать, – боялась за него, что мужики из окрестных деревень соберутся, да рёбра пересчитают. Ладно, постращали его и отстали. Я уж втайне думала, хоть бы одна родила, чтобы он образумился. Так нет, Шурка стал захаживать к Ленке Новиковой, вдове, а у неё дитё малое. И чем дальше, тем чаще стал пропадать у них. Что ему, незамужних девок не хватает, если схлестнулся с вдовой да ещё с ребятёнком, а? Того и гляди в дом приведёт…

И посмотрела на старшего сына – защиту искала.

– Вдова – не гулящая девка, – исподлобья взглянув, взъерепенился Сашка. – А Ленка – девка хорошая. Вообще уйду, если начнёшь запрещать. Одна станешь жить, тогда узнаешь! Ага…

– Вот, Акимка, видишь. – Мать ткнула пальцем в младшего сына. – Видишь, как разговаривает. Слово