Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Аким взглянул на мать. Потом посмотрел на братишку.

– Даже не знаю, что сказать-то, – помолчав, Аким развёл руками. – Если девка нравится, пусть живут. Не запрещай. Сашка – парень взрослый, пора своим умом думать. А что ребёнок? Дети – это не помеха. Своих народят и не различишь, где свои, а где чужие – все станут родными.

– Правду говоришь, брательник. – Братишка кивнул на мать: – Настюха прибежит, гляжу, а мать нарадоваться не может. Усядутся вдвоём и шепчутся. Видать секретами делятся. Всё наговориться не могут. Обнимаются. А уходит, мать исподтишка гостинчик норовит сунуть, чтобы я не заметил. А я всё замечаю, всё! А сейчас ворчит…

– Как не ворчать-то? – Мать помолчала, вздёрнула плечиками. – Я ж хорошего своим детям желаю. Чтобы не позорили себя перед деревней, а ежели сошлись, так жили, душа в душу, как мы с отцом…

Сказала и закачалась, вспоминая его, и опять на щеках мокрые дорожки.

Аким сидел за столом. Смотрел на мать и братишку. Думал и радовался, что сны не сбываются, какие замучили его. Не успевал уснуть, а уже перед глазами мать и брат, словно что-то случилось с ними. Хотя… да, наверное, случилось. Вон скоро братишка жену приведёт в дом. Это же хорошо. Мать, конечно, она должна, даже обязана поворчать, на то она и мать – стержень в семье, который удерживает всех. И не дай бог, если стержень сломается, тогда вся семья распадётся и каждый станет жить для себя…

– Что задумался, братуха? – Сашка толкнул локтем. – Всё будет хорошо. А мать поворчит и перестанет. На то она и мать.

Сказал, словно мысли Акима прочитал.

– Знаешь, Шурка, ехал сюда и думал, чтобы тебя в город забрать. – Аким пошкрябал подбородок. – Думал, что молодым делать в деревне? Успеешь в навозе поковыряться. Лучше бы помотался по свету. На работу устроился. Глядишь, квартиру получишь, и зажили бы в своё удовольствие. Пока молодые, надо ездить, а постарше станешь, так начнёшь задумываться, а нужно ли тебе с места срываться или нет? Чем старше становишься, тем тяжелее решиться, тем более бросать насиженные места, словно от себя, от души отрываешь. Год – кусочек, год – кусок, год – кусище. А сейчас поглядел на вас, послушал и даже не знаю, что и сказать-то…

И развёл руками.

Младший братишка задумался. Усмехнулся. Привстал с табуретки и раздёрнул занавески на окне.

– Взгляни туда. – Он ткнул пальцем, показывая на далёкие горы, на блестевшую под солнцем речку, на луга, что были на другой стороне, и на берёзовые колки, что взбегали по склонам. – Они не снятся ночами? Думаю, что снятся, потому что в городе этого не увидишь. А про деревню вспоминаешь? – Он опять ткнул пальцем. – Я не хочу в город уезжать, где всё чужое и незнакомое, а здесь – это моё. – Он обвёл рукой, показывая. – Куда ни глянь, я везде побывал, каждую тропку знаю, каждый родничок на берегу речки. Как говорят, где родился, там и пригодился. – А потом засмеялся, заметив, как Аким смотрел в окно. – Вижу, брательник, снится деревня! – И тут же нахмурился. – А в город… Был в вашем городе. Красиво, но скучно. Походил по улицам, поглазел. Народищу много и ни одного знакомого. А на кого мамку оставлю? Как же она одна будет жить в деревне? Нельзя! Тем более что своё хозяйство. Без присмотра не оставишь, а мамка не справится одна-то. Нельзя уезжать! – И повторил: – А тебе снится деревня, по глазам вижу. Вон, как заблестели!

Сказал он и засмеялся.

Аким сидел и не знал, что ответить братишке. И правда, снится деревня, ох как снится! Порой, бывало, спишь, а сам запах свежего хлеба чуешь. Руку протянешь и пытаешься взять кусочек. Проснёшься, во рту вкус хлеба, а на душе разочарование. А бывало так, что идёшь по улице и откуда-то потянуло дымком, словно баню топят. Не удержишься, повернёшься, и пытаешься разглядеть, где же она – баня деревенская да ещё посреди города. Частенько мать окликала. Тоже, услышишь и вздрогнешь. Неожиданно как-то, и сразу поворачиваешься, хотя прекрасно знаешь, что она в деревне. Да, во снах частенько бываешь и в деревне, и в тех местах, что сердцу милы были, где, как казалось, частичку души своей оставил. Наверное, так и есть…

– Ладно, мам, не ругай Шурку, – вздохнув, сказал Аким и растёр ладонями лицо. – Пусть живёт. Пусть жену приводит в дом, и живут. И тебе полегче станет, и внучка уже бегает – это самая главная помощница. Сама же радуешься, когда она прибегает. Значит, судьба такая. – А потом взглянул на них: – Полдня сижу, разговоры разговариваем, а никто ещё не рассказал, как сами-то живёте.

– Да как… – Мать пожала плечиками. – Хорошо живём. Не жалуемся. И птицу держим, и коровка есть. Одно время хотела продать её, а Шурка запретил. Сена наготовил, аж на две зимы хватит. И зерно заработал. Хозяйственный! Всё у нас хорошо, сынок, а что ворчу, так уж старею, поэтому всякие мысли в голову лезут. И тебя жду. Каждый день жду. Утром поднимусь и в окошко поглядываю, на каждый окрик оглядываюсь. Вечером ложусь и кажется, что сейчас ты в дверь постучишь. Лежу и жду, когда зайдёшь…

И опять хлюпнула носом, снова мокрые дорожки на морщинистых щеках.

– А что нового в деревне? – отвлекая мать, сказал Аким. – От остановки шёл, всё головой вертел. Давно не был. Соскучился.

– Да, давненько не приезжал. – Мать незаметно провела ладошкой по щекам, вытирая слёзы. – Видать, сильно занятый, ежли добраться не можешь. А что деревня… Живёт помаленьку. Одни на свет появляются, а других на мазарки относят. А некоторые до сей поры коптят небо. Ну и пусть живут, сколько свыше дадено. У каждого свой срок. А ещё Пошехонины стали погорельцами. В прошлом году полыхнуло. Никого дома не было. Одни головёшки остались. Ладно, сами живы. Председатель обещал помочь. Лес выделил. Новую избу поставят. Нашего Шурку позвали на помощь. Что ещё нового? – Она пожала плечиками. – Прошлый год картоха уродилась – страсть! По верхам погреб заложили и ещё осталась. Продали. Шурке костюм справили, а мне отрез взяли, – и засмущалась, мелко махнула рукой. – Да куда мне его? Стара уж стала, чтобы в обновах щеголять, а Сашенька ворчит. Говорит, раз купили, значит, платье сошьёшь. Ага, пошью платье и стану в нём корову доить, – опять махнула рукой, и рассыпался смех. – А некоторые в город перебрались. Надоело одним жить, вот и поехали к детям. А вот нужны ли они там