Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– никто не знает. Помыкаются, помыкаются и вернутся, как бабка Каманиха. С осени уехала, думала, в городе мёдом намазано. Всю зиму просидела в четырёх стенах, улицы не видела. Говорит, в окошко с пятого этажа, как из скворечника, смотрела на людей. Весь день одна, а вечером дочка с зятем вернутся, каждый своими делами занят. Даже поговорить не с кем. Сунулась было к соседям, а дверь оставила открытой, так дочка вечером дала нагоняй. В общем, Каманиха дотерпела до весны, а там запросилась домой. Ладно, избу не продала. Вернулась, и нарадоваться не может, а уж наговориться – тем более. И сказала, что дальше околицы шагу не ступит. Хватит, нагостилась!

Сказала мать и меленько засмеялась.

– А, забыл про Петруху Лопырёва рассказать, – шлёпнув по лбу, хохотнул Сашка. – Знаешь его. Ну, который на молоковозке работал. О, учудил! Вся деревня покатывалась. Что-что… Жена родила у него. Петруха обрадовался – страсть! У них же один сын был. И снова сына родила. Ну и того… Петруха загулял на радостях. Со свояком съездили в райцентр, поорали под окном, чуть было в участок не угодили. Ладно, пожалели их, не стали забирать. Радость для мужика – сын родился! В общем, они вернулись, а свояк говорит ему, что нужно пацанёнка записать, а то как-то без имени ни туда и ни сюда. И потащились в контору, дураки пьяные. Свояк говорит, мол, как назовёшь сына? А Петруха не раздумывая: «Витькой запиши». «Как Витькой? У тебя же старший сын – Витька!» «Ну и что? – хохотнул Петруха. – Одного позову, а двое прибегут. Хорошо же!» Он пошутил, а свояк взял и записал и печать поставил. Когда протрезвели, уже поздно было исправлять. Вся деревня знала и уже Петрухиной жене передали. Она вернулась и первым делом взяла кочергу и об спину сломала. Петруха целый месяц в бане ночевал, домой не пускала. А потом привыкла. И правда, мимо их двора идёшь, возьмёшь и нарочно крикнешь: «Витька!» Глядь, сразу оба бегут, – и Сашка засмеялся, а потом нахмурился. – Ты помнишь Володьку Мелентьева? Ну, у которых дом на краю деревни стоит?

– Рыжий, что ли? – Аким сказал и кивнул на окно: – Вон там жил, где тополь торчит, да? Конечно помню! Друг детства. Вместе же на улицу бегали, а подросли, по вечерам возле клуба с девчонками дружили. Разве такое забудешь? – Он засмеялся, а потом сказал: – А разве он не уехал из деревни? Мне казалось, что в городе живёт.

– Некуда Мелентьеву ехать, – сказал Сашка. – Ты уехал в город, а его мать не отпустила. Всё боялась за него. И отбоялась, а теперь…

И Сашка махнул рукой.

– О, тогда схожу к нему, – перебивая братишку, сказал Аким. – Тыщу лет не виделись. Посидим, поговорим. Детство вспомним, как баловались, как…

– Ага, сходишь… на кладбище, – запнувшись, перебил Сашка. – Там поговоришь с ним.

И мотнул головой, взъерошивая волосы.

Мать, сидевшая напротив, опять всплакнула.

– Как так? – с недоумением взглянул Аким. – Что произошло?

– Улетел с Чёртового моста, – сказал Сашка. – Разбился. Сам знаешь, какой это мост…

Да, Аким помнил Чёртов мост. Так назвали не мост, а отрезок дороги, который проходил по склону горы. В сухую-то погоду по нему ехать страшно, того и гляди мотнёт машину или мотоцикл и улетишь почти по отвесному склону вниз, где протекала речка. А в дождливую погоду вообще опасались ездить. Машины, подъезжая к этому месту, высаживали пассажиров, а сами прижимались к склону и еле ползли с открытой дверцей, чтобы успеть выскочить, если что-то случится. Все погибали, кто срывался…

– А что его понесло по мосту? – сказал Аким. – Есть же объездные дороги.

– Мать сказала, чтобы он съездил к дядьке Никону, что в соседней Лосевке живёт, – стала рассказывать мать. – Он помчался, а на дворе уже темно было. Видать, поленился в окружную проехать, а сунулся напрямки. Разогнался, как сказали, и только выскочил на мост, мотоцикл потащило к обрыву, и он не удержался. Как вцепился в него, так и улетел вниз. Мать убивается. Себя винит, что сын погиб. Не дай бог пройти через такое! Мужа похоронила, когда ребятишки маленькие были. Первый сын в армии погиб. Следом средний помер. Под лёд провалился. Выкарабкался, но заболел. Огнём полыхал. Не спасли. Умер. Все думали, что она умом тронется. Ничего, потихонечку оклемалась, но с той поры всё над младшеньким сынком тряслась, над Володенькой, и тоже не уберегла. Говорит, могла днём отправить его, а сказала вечером, когда стемнело, поэтому разбился. Одна осталась на белом свете. Всех схоронила. А теперь каждый день ходит на мазарки и разговаривает с сыновьями. Извелась. Одна тень от неё осталась. Придёт и всё прощения просит…

Страшно, когда дети уходят раньше родителей. И как родителям доживать свой век с таким грузом на сердце – это никто не знает, знают лишь те, кто потерял детей, кто до последнего дня своего корил себя и ждал часа последнего, чтобы скинуть этот непосильный груз и встретиться с ними.

– Ладно, мам, перестань, – сказал Сашка, поднялся, вышел из-за стола и потянулся. – Баню топить?

– Натопи, сынок, натопи, – закивала головой мать. – Акимушка попарится. Давно не был в баньке, отвык, наверное. В городе не помоешься. Одно баловство – ваше корыто.

Махнула рукой и мелко засмеялась.

– Помочь с баней, Шурка? – следом поднялся Аким.

– Нет, сам управлюсь, – отмахнулся Сашка и направился к выходу. – Отдыхай, брательник.

И, хлопнув дверью, вышел.

– Ладно, тогда прогуляюсь, – сказал Аким, направляясь к двери. – На деревню посмотрю. Может, знакомых повстречаю. Посижу, поговорю с ними. Давно уж никого не видел.

– Иди, сынок, иди, – махнула рукой мать. – Посмотри, как мы живём. А вернёшься, в баньку сходите, городскую шелуху смоешь с себя. А потом повечеряем, на крылечке посидим и поговорим. Всё ж в родной дом вернулся. – И опять сказала: – Иди…

Аким вышел на крыльцо. Закурил, поглядывая на братишку, как тот неторопливо спустился по меже к речке, где стояла банька, и скрылся в ней. Потом вышел. Наверное, заметил, что Аким стоял на крыльце, помахал ему рукой и заторопился с вёдрами к речке, чтобы натаскать воды в баню…

Аким мотнул головой. Тишина… Нет, не тишина. Деревня живёт, но здесь как бы своё время. В основном оно замедленное и тягучее, а поэтому жизнь спокойная и неторопливая. На улице загоготали гуси. Аким взглянул. Следом медленно шла по тропке девчонка в выцветшем платьишке и с прутом в руках. Взглянула на солнце и не удержалась, чихнула, а потом звонко рассмеялась. Зашмыгала носом, приложила ладошку к глазам и