Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

сердцем почуяла, что беда крадется, когда вороны налетели. Уж молитвы читала, Боженьку просила, чтобы напасть от дома отвел, – прыгая с пятого на десятое, она поправила выбившуюся прядку волос из-под косынки, застегнула, а потом снова расстегнула верхнюю пуговку на кофте, а сама сидела, разглаживая руками невидимые складки на юбке, и всё горестно покачивала головой. – Глянь, столько лет твой батя не снился. Помер-то, когда молодыми были, а сейчас у самих дочка взрослая, того и гляди внуком одарит. И вот тебе батя огорошил – приснился, да ещё к себе позвал. Слышь, Матюш, а каким его видел – молодой батя или изменился? Да неужто? – Она всплеснула руками. – Ох, не к добру это! И, правда, никуда не денешься – это батя и его нужно слушать, даже если он помер. Зря не приснится. Матюша, ты в Духово болото не суйся. Сгинешь. Не зря же народ говорит, что туда нельзя заходить, тёмную силу можешь разбудить и тогда всё – вмиг пропадёшь. Вон, вспомни, сколько людей исчезло. Слух был, что они хотели на остров перебраться и ни один оттуда не вышел. Сгинули. А охотники пропадали, а бабы, что за ягодой ходили и исчезли. Это Духово болото забрало. Я, когда беременная была, тоже ходила туда, на камне узелок оставила. Хотела, чтобы роды легкими были. И, правда, легко дочку родила. Глазом моргнуть не успела, как разродилась. И я не болела, и дочка здоровенькой росла. Люди же зря не станут говорить про Духово болото. Значит, в нем сила огромная заключена. И если ты пришел с добром к нему, он добром ответит, а если с плохими мыслями появишься, значит, злые силы разбудишь. Но Матвей, не забывай, в болото не заступай, иначе беду за собой приведешь. – Она замолчала, о чем-то задумавшись, а потом продолжила: – Ты по тропке доберешься до него, осмотрись и увидишь большой камень, что в землю врос. Сразу его узнаешь. Прям как наш стол, а может, и поболее. С краешку на него положи коробку с подношениями и уходи не оглядываясь. Иначе беду за собой приведёшь. Матюша, я кроме тапок, носки шерстяные положу, ну и по мелочи, пачку-другую папиросок, спички, конфеток да печенья. Ну так, на всякий случай. Как принято у людей… Ох, на душе тревожно, аж каждая поджилочка трясётся…

Сказала, а у самой плечики задрожали, и Зинаида незаметно смахнула слезу, нахмурилась и посмотрела на мужа. Неслышно поднялась, метнулась к комоду, покопалась в нём, достала шерстяные носки, новые, к зиме связала. Положила на стол, и заторопилась на веранду. Вернулась, держа в руках обувную коробку. Открыла, поглядела на синие тапочки и вздохнула – жалко всё же, а потом сунула туда носки, сигареты, горсточку конфет, несколько печенюшек, про спички не забыла – тоже сунула, потом закрыла коробку и бечёвкой крест-накрест перетянула её, чтобы по дороге не растерял.

– Всё, Матвей, приготовила, – опять закачала головой Зинаида. – Ты уж поосторожнее. Не вздумай в болото сунуться. Сгинешь. С краешку, с краешку оставь… Погоди-ка, на дорожку опрокинь стопочку. Как зачем? Ну так, на всякий случай. Мало ли…

И завздыхала. Вышла на веранду. Было слышно, чем-то гремела, потом вернулась, держа в руках запылённую бутылку, налила стопку и протянула:

– Выпей, Матюш, всё не так страшно будет. Ну а ежели хочешь, можешь и вторую налить. Всё веселее на душе станет…

Сказала и завздыхала, исподтишка поглядывая в сторону темного леса.

Матвей взглянул на неё исподлобья. Опрокинул стопку. Отмахнулся от закуски. Мотнул головой, закряхтел и утёрся рукавом. Потом взял коробку, зачем-то потряс её и прислушался, хмыкнул, пожимая плечами – впервые приходится идти к Духову болоту с подношениями. Сдёрнул с гвоздя засаленную фуражку. Натянул сапоги, притопнул. В такую непогодь сапоги – милое дело. Опять взглянул на Зинаиду, хотел было что-то сказать, но махнул рукой и вышел во двор.

Едва захлопнулась дверь, Зинаида сунула бутылку в угол, сдернула с вешалки кацавейку и выскочила следом, но заметив мужа возле калитки, запнулась на крыльце, не ожидая его увидеть, потопталась, раздумывая, а потом вернулась в дом и метнулась к окну, раздвинула занавески и приникла к грязному стеклу, наблюдая за Матвеем, а сама что-то нашёптывала…

Тучи над деревней: низкие, тёмные, мрачные. Разбитая извилистая дорога вся в рытвинах. По краю разлохматился репейник, чуть ли не в рост человека, и татарник ощетинился колючками, не дай бог дотронешься, потом замучаешься вытаскивать. Промелькнула кошка, припадая к мокрой земле, и исчезла в зарослях. Над домом тревожно картавят вороны, то взмывают, то снова садятся на дерево, что стояло возле двора, или начинали кружить над домом. Замерла деревня. Никого не видно. Глухие заборы, калитки на запорах, плотно закрыты ворота. Изредка собака завоет и тут же умолкает. Себя боится. На душе тоскливо. Тучи давят, к земле прижимают. Ветрено, сыро, зябко – неспокойно.

Опять завздыхала Зинаида.

– Чует моё сердце, не к добру приснился батя, – продолжая поглядывать в мутное окошко, забормотала Зинаида. – А я голову изломала, с чего это Матюшка в последние дни захандрил. Виду не подает, а все дела забросил. Даже от рюмки отказывался. То возле двора стоит. Каждого останавливал, кто мимо проходил, и подолгу разговаривал, словно наговориться хотел, а сам по сторонам поглядывал, не идет ли кто? А домой вернется и сразу на кровать. Лежит и в окошко посматривает, словно кого-то ждал. А тут на тебе – батя во сне заявился. Мало того, что обувь попросил, так еще к себе зовет. Вот откуда нужно ждать беду. Не зря вороны кружат над избой, да ещё Жучка завыла, сволота этакая. И опять над Духовым болотом от вороньих стай черным-черно стало. Когда они собираются там, всегда жди несчастье. Ох, божечка мой! Как же эту напасть отвести от избы-то?

Зинаида вскочила с лавки, взглянула на образа, мелко перекрестилась, шепча под нос, прошмыгнула в заднюю избу и принялась хлопать дверками стола, а потом снова вернулась, склонилась возле этажерки и стала перебирать книжки, потом схватила молитвенник, открыла его, долго шелестела потрепанными страницами и начала читать, то и дело осеняя себя крестом.

Матвей потуже запахнул фуфайку. Промозглый ветер, осенний. Потёр ладонью уши. Вроде до морозов ещё далековато, а уши стали замерзать. К чему, а? Поправил коробку под мышкой. Закурил. Посмотрел на далёкий тёмный лес, который едва виднелся в мелкой мороси. Оглянулся по сторонам. Никого. Матвей опять потёр уши. Задумавшись, мотнул головой, вспоминая Духово болото. Наверное, когда его снесут на мазарки, другие так и будут ходить