Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

осеннюю морось. А морось затянула округу. Всё дымкой покрыла. Вот почудилось, кто-то вдалеке мелькнул. Зинаида застыла, всматриваясь в даль. Нет, показалось… А вон снова чёрное замелькало. Тьфу ты! Стаю ворон от человека не смогла отличить. Зинаида чертыхнулась. Развернулась и чуть было не уселась на пожухлую траву. Ноги подогнулись, когда увидела своего Матвея на скамейке возле дома. Всего лишь одна тропинка в сторону далекого леса вьется, а ведь он мимо взгорка не проходил, на котором она стояла. А сейчас сидит на лавке. Непонятно…

Зинаида мелко перекрестилась и заторопилась к дому.

Опустив голову, на скамейке сидел Матвей. Фуражки не было. Он сидел, о чём-то думал, не обращая внимания на мелкую морось, на промокшую тяжелую фуфайку, на изгвазданные сапоги с ошмётками грязи, на штаны, где выше колена был вырвал клок материи, и руки, все в царапинах и ссадинах. Взглянул на жену, когда его окликнула, и опять опустил голову.

– Я все глазоньки проглядела, вся насквозь промокла, тебя ожидаючи, повернулась, а ты сидишь, прохлаждаешься и даже не позвал, – всплёскивая руками, зачастила Зинаида. – Как ты мимо меня проскочил, а?

Матвей пожал плечами. Вздохнул. Было заметно, что он устал.

– Я помахал тебе, несколько раз окликнул, а ты стояла на взгорке, приложила ладонь и смотрела вдаль, а меня словно не заметила, – сказал Матвей и грязной ладонью вытер лицо. – В сторону Духово болота смотрела. Опять позвал и пошёл к дому. Думал, за мной подашься, а ты, оказывается, там осталась. Как не слышала, что я кричал? Я же рядышком потоптался, кликнул тебя, сказал, чтобы домой шла, нечего под дождем стоять, и сам пошел не оглядываясь. Думал, следом идешь, а ты… Ослепла, что ли, ежли говоришь, что не видела меня…

Зинаида незаметно перекрестилась и взглянула на взгорок.

– Ей-богу, не слыхала! – Она снова перекрестилась. – Вся тропка до самого леса как на ладони, мышь не проскочит, а ты говоришь, будто мимо прошёл. Не бреши!

И махнула рукой.

– Что мне брехать-то? – Матвей посмотрел на неё и ткнул в сторону леса. – А откуда же я взялся, если от Духова болота в деревню всего одна тропинка ведёт, а? Я же не попрусь по раскисшим полям. Сразу бы увяз…

Зинаида опять оглянулась. Задумалась, глядя на раскисшую дорогу, на чёрные осенние поля и голый лес, что стоял вдалеке.

– Значит, нечистая водит, – решила она и закачала головой, прикрыв рот ладошкой. – Божечка мой, беда пришла, не иначе. – И тут же: – А что расселся? Морось который день сыплет, а ты шляешься с голой головой. А где твоя фуражка? Ты же в ней ушёл…

Матвей потрогал голову. Оглянулся, посмотрел на лавку. Пожал плечами.

– Не знаю, мать, – сказал он, потом долгим взглядом смотрел на чёрную полоску далекого леса, где было Духово болото, и кивнул: – Наверное, потерял. Там…

– Вот и покупай тебе вещи, а ты теряешь их. Такая хорошая фуражка была, сносу нет, – недовольно заворчала Зинаида. – А что хмурый?

– Устал я, мать. – Он растёр лицо ладонями. – Пока туда добрался, всю свою жизнь перебрал, обо всём думал. Иду по тропинке и, чем ближе к Духову болоту, тем меньше силы у меня остается, словно её вытягивают, словно с каждым шагом моя жизнь укорачивается. Шаг – дня как не бывало, шаг – еще на один день ближе к смерти, опять шагнул и показалось, что порог жизни совсем рядышком находится. Сейчас переступлю и всё… Видать, от жизни устал, хотя и пожил-то всего ничего. Наверное, мой срок подошёл. У каждого человека свой порог жизни. Пора в дорогу собираться. Наверное, сон в руку. Не зря же батя приснился и собаки воют по деревне, а я сказал, когда его увидел: «Ты, батя, подожди, сейчас принесу тапки. Переобуешься». А он ответил: «Ладно, Матвейка, буду ждать тебя. Знаю, скоро придёшь». Сны не обманывают – они пророчат. Значит, настала пора отправляться в последний путь. Правда, еще не нажился на этом свете, много задуманного, но мало сделанного, но, видимо, пришло моё время с нашими встретиться…

– Что говоришь, Матюшка! – всплеснула руками Зинаида и не удержалась, шлёпнула его по голове. – Ишь, бестолковый, нажился… Что каркаешь-то? Батя ждёт… Вот сходил, отнёс тапки с носками и всё, он успокоится. У всех же так бывает, кто умерших родственников во сне видел. Отнесут узелочек с подношениями к Духову болоту, потом дома помянут и сразу плохое исчезает, а если с добром туда пришёл, хорошее сбудется. Устал, говоришь… – Она поправила платок. – Как не устать, если бьёмся всю жизнюшку, ни денёчка спокойно не прожили. Не успеешь глаза открыть, уж пора делами заниматься, а вечером к подушке клонишься, глаза ещё не закрылись, а уже засыпаешь. Конечно устанешь! И я умоталась. Что говорить, тоже еле ноги таскаю. Всё надоело в жизни, всё. Сколько тебе говорю, что пора к дочке перебираться. В городе жизнь другая. Лёгкая! Катались бы как сыр в масле. Ни забот, ни хлопот. Не нужно в огороде ковыряться, не надо корма заготавливать и скотину держать. Живи на всём готовом и радуйся. А здесь… Эх, глаза бы не глядели…

Она махнула рукой и поджала тонкие губы.

– Мы никому не нужны в городе, – поморщившись, отмахнулся Матвей. – В нашем возрасте работу искать – это бесполезно. Там телятницы не требуются. В лучшем случае могут взять дворником, потому что у тебя никакого образования нет, да и возраст неподходящий, чтобы учиться и в кабинетах просиживать. А на улице сама знаешь, как зимой работать. Без рук и ног останешься, пока всё уберешь. Родной двор чистишь, вся спина мокрая, а там гектары дворов. Никакой силы не хватит, чтобы за порядком присматривать. Ну, я еще могу устроиться трактористом или в слесаря пойти. Но всё равно денег не хватит. В городе жизнь хорошая, но дорогая, мать вашу так! Вон, посмотри, дочка с утра и до ночи горбатится на работе, а зять, Петька, один раз в жизни выпил, и до сей поры похмеляется. На всех обиду затаил, что его тонкую натуру никто не понимает. А что понимать, если он алкаш конченый? Вроде молодой, жить бы да жить, а он кроме рюмки ничего не хочет видеть. А дочка живет с ним, потому что жалеет. Говорит, он пропадет без нее. Сколько говорили ей, а она своё твердит. А ты хочешь, чтобы к ним поехали. Свалимся на дочкину шею. Хватит, уже один охламон сидит и ноги свесил. И мы следом прикатим. Нет, мать, я говорю – устал жить.