Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Вернулась в родной дом, глянула и руки опустились. Одна крыша виднеется. Весь двор позамело, даже забора не видно, а от баньки лишь труба чернеет и всё на этом, а вокруг белым-бело. Соседи помогали. Снег убрали, избу протопили – выстыла за зиму-то, и продуктами поделились. Так Липка стала жить одна в родительском доме. Вечером возвращалась домой, нужно заниматься хозяйством. Скотинку не держала. Мужских рук не хватало в доме. Так, несколько кур, гусак с гусыней и кошка – мурлыка, вот и вся живность. А ещё огород был, будь он неладен, но если не держать его, тогда с голоду подохнешь. Вот и приходилось на нём пластаться вечерами. Смеркалось, когда Липка возвращалась в избу, не успевала прислониться к подушке, уже засыпала.

Ближе к осени к Липке стал свататься шофер из райцентра. Ушлый парень, как про него в деревне говорили. Прошёл огни и воды. Вроде ещё молодой, а тропку в тюрьму успел проторить. Глянулась ему Липка. Принялся дурить девке голову. А она и так была пугливой, замкнутой, а когда узнала, что он в тюрьме побывал, руки-ноги ослабели, слово лишнее боялась сказать. Он приезжал вечерами, а Липка страшилась его, супостата, но в то же время ждала, когда он появится. Весёлый был, зараза! Улыбнётся, сверкнёт золотой фиксой, а потом возьмёт гитару или гармошку и давай играть, ноги сами в пляс пускались, а песни пел, можно было заслушаться. Липка даже не знала, чем взял её этот Алёшка: бесшабашностью, весельем или песнями задушевными. Но однажды, когда на улице вовсю припустил нудный осенний дождик, не отпустила Алёшку, у себя оставила. А он обрадовался, скинул пиджак, набросил старую куртку, натаскал дровишек, огонь развёл в печке и загремел чугунками, словно всю жизнь тут прожил. Вскоре к ней переехал. И стали они жить. Сын родился. Радоваться бы, но бабье счастье недолгое. Не успела вволю налюбиться, как забрали Алёшку. Ночью, во время уборочной, с дружками загрузил бочки с соляркой на машину и в соседнем районе продали. Посадили за хищение. Алёшке больше всех дали, судимый был. Пять лет припаяли. Это ещё по-божески, как ей объяснили, а то бы мог на полную катушку получить, потому что у государства своровал.

Вроде бы пять лет – это небольшой срок. Не успеешь оглянуться, а уже годы пролетели, но Липке они показались вечностью. Каждый день годом казался. Сынок Юрка, пока был грудным, ночами не спал. Капризничал. Липка сунет ему титьку, он чвалдыкает, чвалдыкает, а потом начинает реветь – титька-то пустая. А откуда у Липки молоко, если сама как тростинка стала, да ещё на работе выматывалась, без сил возвращалась, а тут с Алёшкой беда произошла – посадили, и осталась одна с мальцом на руках. Одна тень осталась от неё. Ладно, немного полегчало, когда Юрка, сынок, стал подрастать. Днём, пока была на работе, бабка Сима с мальчишкой сидела. А вечером возвращалась и его брала с собой повсюду. Шустрым был, ни секундочки на месте не сидел. И не усидел…

Липка натаскала воды в баню, благо, речка рядышком, только с обрыва спустись и вот она – течет-журчит, затопила баню, бельишко скопилось, хотела сама с сыночком помыться да постирушками заняться, а Юрка рядышком крутился, всё возле порога со щепками играл, а потом притих. Липка позвала его, он не отзывается. Вышла на улицу, опять покликала, он не отвечает. Кинулась искать. Все кусты обшарила, нигде его не было. А на четвёртый день нашли сына. Под коряги затянуло, когда с обрыва упал в речку. Почернела Липка. В голос выла, всё могилку обнимала. Не знала, как мужу сообщить. Боялась, что вернётся и пришибёт. Но верно говорят, что беда одна не ходит. Сообщили, мужа придавило на лесоповале. Там и похоронили. Другая бы баба заголосила, а Липка, наоборот, замолчала. То по лесу бродила, то возле речки сидела. Все уж думали, умом рехнулась баба. Взгляд был безумный, всё смотрела на других, а сама словно что-то хотела спросить, но постоит-постоит, развернётся и молчком уходит. И опять бабка Сима спасла её. Как чуяла, что беда близко. Стемнело, у старухи на душе неспокойно стало. Своего старика подняла и к Липке во двор подались. Распахнули сараюшку, а в этот момент Липка лавочку из-под ног вытолкнула и задёргалась, закачалась в петле. Охнула бабка Сима. Кинулась к ней. Подхватила. Вовремя успели. Вытащили из петли. В чувство привели, а вернуть к жизни не получилось. К той жизни, какой все люди живут. Внутри всё сгорело, пеплом покрылось…

И потянулись дни, недели и месяцы, похожие друг на друга: серые, нет, даже тёмно-серые, однообразные и тоскливые, как сама жизнь. Первое время к ней бабка Сима приходила ночевать. Караулила, как бы чего с собой не сотворила. Ночами вполглаза спала. Чуть шорох, она открывает глаза и прислушивается. Ага, лежит Липка, дышит, значит, живая. А бывало, обе поднимались и до утра просиживали за столом. Липка молчала. Сложит руки на коленях, опустит голову и молчит, а бабка Сима рассказывает. Обо всём говорила. Жизнь пересказывала: долгую, чаще несправедливую, но единственную и потому – ценную. Жизнь, которая дана свыше. И бывало, что до утра глаз не смыкали. Одна говорит, а другая слушает, а может, и не слушала, просто о своём думала. Кто знает, что у Липки на уме было. Но бабка Сима настырничала. Не уходила. Всё сидела, всё ночевала в её избе. И так незаметно, словно невзначай, старалась вытянуть Липку в эту жизнь. Вроде бы получилось перетащить, но страшно было на Липку взглянуть. Из молодой бабы превратилась в седую морщинистую старуху. Старуха, которая жила одним прошлым…

Часто Липка ходила на кладбище. В любую погоду. Бывало, придёт, возле матери с отцом посидит, но чаще рядом с могилкой сыночка была. Обо всём разговаривала с ним, что невысказано было за эти годы. Там она расцветала. Становилась прежней, любящей мамкой и разговаривала с сыном как с живым, и смеялась, и гостинчики приносила. Сунет конфетку-другую или пряник, а в следующий раз придёт, увидит, что ничего нет, и она радуется, значит, угодила, значит, сынок забрал гостинчик. И опять выудит из кармана карамельку или печеньку и положит возле крестика. И так было всегда… А домой возвращалась, встанет возле единственной фотографии мужа, где он сидит возле