Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

лет ему… – И удивлённо так: – А знаешь, Файка, не помню, напрочь забыла. Наверное, совсем взрослый стал. Я ведь старухой стала. В последний раз, когда его забрали, уж лет пятнадцать-шестнадцать минуло с того дня, а может, и поболее – не помню, а ещё до этого сколько раз отсидел. Вот и считай…

Подняв голову вверх, старуха Абрашкина наморщила и без того морщинистый лоб. Шевелила тонкими губами, загибала и без того скрюченные пальцы, взглядывала на Липку и опять задирала голову, словно что-то пыталась в небе рассмотреть, а потом вздохнула и развела руками.

– Считала, пересчитывала, – сказала она. – Совсем запуталась. Правда твоя, долго не был. Наверное, полжизни в тюрьмах провёл, – и тут же махнула рукой. – Куда там – полжизни! Поболее, чем полжизни. Пацаном в тюрьму попал, как сейчас помню. Дружки подсобили, безвинного обвинили. Сами-то, сволочи, живут припеваючи, на машинах разъезжают, а его в тюрьме гноят. Вот и дружи с такими… Слышь, Камбала, что хотела сказать… Все говорят, что в лагерях плохо кормят, а твой Вовка возвращался, будто на курортах побывал. С каждым разом всё здоровше и здоровше становился. Правильно, как тут рожу не нажрёшь, ежели ты полнёхоньки сумки ему возила. Сама недоедала, как тростиночка стала, насквозь просвечиваешь, а он в три горла жрал да пил…

– У тебя ни крошки не брала, своё возила, – покосилась на неё бабка Липа. – Ишь, куском хлеба попрекаешь. Не зарекайся от сумы и тюрьмы. Доторгуешься самогонкой-то, на старости лет отправят лес валить. Много лагерей вокруг, места всем хватит, а тебе – тем более.

– Тьфу на тебя! Накаркаешь, Камбала… Да разве я упрекаю? Ведь жалко тебя, дурёху. – Старуха Абрашкина махнула рукой, поджимая губы. – Одни живут, как сыр в масле катаются, ни забот ни хлопот, а у тебя вся жизнюшка через пень-колоду, как с мальства не задалась, так до сей поры маешься. Вот говорят, наша жизня делится на белые и чёрные полосы – это мне дочка рассказывала, а она умная – страсть, так вот, у тебя, Камбала, одна сплошная чернота и ни одного просвета в жизни. Ни единого! Родители померли, жизнь не задалась: сын потонул, мужика придавило, сама в петлю полезла, а потом ещё этот найдёныш появился и тоже стал кровушку пить. Вон и глаз выбил, и всю жизнь на него прогорбатилась, а вернётся и начнёт тебя на кулаках носить. Он рожу наедал, как на курортах, а ты, Камбала, под ветром качалась. Жалко ведь…

– А ты не жалей, – взъерепенилась бабка Липа. – Много вас таких, жалельщиков. Одной рукой по головке гладите, а второй норовите в болото столкнуть. Вот как насмотрелась на вас! – и она провела ребром ладошки по горлу. – Иди, Файка, иди отсюда, не до тебя сейчас…

И опять затеребила потрёпанный конверт.

Старуха Абрашкина постояла возле забора, посмотрела на неё и, махнув рукой, что-то пробормотала, укоризненно покачивая головой, отогнала клюкой собаку и тихонечко побрела в сторону магазина.

Душа не лежала открывать конверт. Бабка Липка поднялась, сходила в избу, положила письмо на стол, на самое видное место, чтобы не забыть и прочитать, когда духу наберётся, а сейчас боязливо было, что-то неспокойно. Потопталась возле стола, поглядела на письмо, повздыхала и вышла во двор. Посмотрела на закатное солнце, на густое облако пыли, что поднималось над дорогой – это стадо возвращается. Взяла лопату, прислоненную к забору, и пошла на огород подкопать куреня два-три картошки. Что-то молоденькой захотелось. Вчера огурчики помалосолила с листочками всякими да с укропчиком. Вкусные – страсть! И бабка Липа, почмокав от удовольствия, заторопилась, подкапывая клубни…

Вернувшись, она сварила картошку и поставила чугунок на стол. Крупно нарезала пару огурцов, положила несколько стрелок лука, отхватила ломоть хлеба и поставила кружку с чаем, а рядом развернула и положила карамельку. Раздвинула занавески, выглянула на улицу. Сумерки за окном. Пора ужинать…

Обжигаясь, выхватила картошку, подула на неё, остужая, придвинула блюдце с постным маслом и солью, ткнула в него, чуточку откусила и зачмокала, закачала головой – у-у-у, как вкусно! Почвалдыкала кругляш огурца, опять ткнула картошку в маслице и едва с табуретки не повалилась, когда позади неё скрипнула дверь и в полусумраке раздался тягучий хриплый голос.

– Пустишь, мать? – что-то громыхнуло, и заскрипела табуретка, стоявшая возле входа. – Я вернулся…

У бабки Липы картошка шлёпнулась в блюдце с маслом – золотинки рассыпались по столу. Она вздрогнула и протяжно икнула. Торопливо повернулась и увидела не сына перед собой, не здоровенного и плечистого мужика, каким прежде был, а всего лишь его тень. Перед ней сидел сгорбленный старик, ёжик коротких седых волос, ввалившиеся щёки, жёлтая морщинистая кожа, словно просвечивала, лишь взгляд остался прежний: тяжёлый, колючий и недоверчивый, а рядом с табуреткой лежал тощий вытертый рюкзачок.

– Володенька, наконец-то ты вернулся, а я все глазоньки проглядела, все жданки съела, каждую минуточку ждала и на тебе – просмотрела, – не сказала, а выдохнула бабка Липа, рванулась к нему и остановилась, опасаясь прикоснуться. – Что случилось с тобой, сынок?

– Подыхаю, мать, – помолчав, сказал он и прислонился к стенке. – Немного осталось. Скоро помру.

Бабка Липа как стояла, так и опустилась возле печки.

– Да не болтай всякую ерунду – подыхаешь. – Она мотнула головой, взглянула на него, запнулась и опять сказала: – Что с тобой, сынок? – Бабка Липа неуверенно подошла, потопталась, а потом решилась и обняла его, прижалась, чувствуя худое тело, провела по седому ёжику волос, всхлипнула, опять прижалась, а потом встрепенулась: – Ничего, Вовка, ничего, главное, что вернулся, а здесь я вылечу тебя, поставлю на ноги. Ой, что же я, старая, держу тебя возле порога? Скидывай одёжку, умывайся, да за стол садись. Я молоденькую картошечку сварила. Вкусная – страсть!

Сын невольно сглотнул. Острый кадык ходуном заходил. Видать, голодный. Володька медленно поднялся, скинул куртку, подошёл к столу, грязными руками схватил картошку, жадно откусил и зашёлся в долгом кашле. Потом присел на табуретку, положил раздавленную картошку на стол, отряхнул ладони и сгорбился, вытирая влажный лоб. Долго сидел, молчал. И бабка Липка тоже молчала. Жизнь приучила не говорить лишнего. Посматривала на сына и покачивала головой. Были ручищи, а сейчас плети висят, вся силушка ушла, был здоровенный мужик – одна тень осталась. Неслышно поднялась. Налила чай, чуточку забелила молоком и незаметно придвинула к нему.

– Попей, Володь, полегчает, – сказала она и опять села напротив него. – Тёпленький, на целебных травках настаивала. Сама собирала…

Володька сделал несколько мелких глоточков, застыл, словно прислушивался к себе, и опять зашёлся в долгом кашле.

– Мать, мне бы помыться, –