Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

тоже смотрел на мать, а у самого взгляд чистый, и вовсе не злой, как бывало раньше, и морщинки стали исчезать. Вон сколько на лице было, а сейчас исчезли. Бабка Липа и Володька смотрели друг на друга и молчали. Что можно сказать в такой момент – они не знали. Бабка Липа на кухоньку зайдёт или на двор выйдёт, в уголочек забьётся и еле слышно плачет, что ничем не может сыну помочь, а потом вытрет слёзы и возвращается, опять присаживается возле Володьки и взгляда от него не отводит. В последние дни Володька ничего не кушал, даже водичку не просил. Бабка Липа пробовала с ложки поить, но вода вытекала, тогда брала ватку, мочила ему губы и всё на этом. А ночью Вовка, видать, бредил. Разговаривал, кого-то отцом называл, а под утро стал мать звать. Бабка Липа рядышком присела, за руку взяла. Окликала его, тормошила, а он не слышал, её продолжал звать…

Светало, Володька вскинулся. Открыл глаза, посмотрел на мать и показал, что хочет покурить. Как вернулся домой, ни разу не курил, а тут попросил. Видать, вспомнил, как раньше дымил. Бабка Липа вытащила давно припасённую пачку, прикурила сигарету, протянула ему. Володька глубоко затянулся и выдохнул. Потом ещё раз затянулся и внезапно вздрогнул, хотел выдохнуть, а не получилось. Опять вдох. Потом ещё один, но уже короткий, словно внутри оборвался, а следующий ещё короче получился, и ещё… Сигарета медленно выпала из руки – искорки рассыпались по полу. Бабка Липка торопливо затоптала окурок, чтобы огонь не полыхнул. Володька долгим взглядом смотрел на мать, словно пытался что-то сказать, вдруг дёрнулся, потянулся, забулькало внутри, заклокотало, опять хотел вздохнуть и не получилось. Рука вздрогнула, схватившись за бабку Липу. Володька сильно потянулся и стал тихо выдыхать, медленно закрывая глаза. Вот и всё, уходит сын…

– Володенька, сыночек, да что же это такое, – вскрикнула баба Липа, склонилась над ним, долго старалась услышать дыхание, а потом провела ладошкой по седым волосам и закрытым глазам. – Как же так, даже не поговорили по душам, как вернулся… Всё молчком и молчком. И помер, ни слова не сказал, только за руку схватился. Вот и получилось, сынок, что свои первые и последние шаги ты сделал, держась за мою руку, и ушёл, а меня оставил одну на этом свете, – сказала бабка Липа, погладила и отпустила руку сына и, раскачиваясь, тихонечко, едва слышно заплакала. – Господи, ну, почему же так, за какие грехи наказываешь меня? Эх ты, жизнь беспросветная…

– Баба Липа, – с улицы донёсся голос, потом быстрые шаги, распахнулась дверь, и в избу ввалился участковый, протягивая свёрток. – Вовка, привет! Я лекарства для тебя достал. Еле уговорил, чтобы дали. Лечись на здоровье! Хозяева, что молчите?

Прошёл в горницу, мотнул башкой и нахмурился. Стащил фуражку с головы, постоял, неуклюже положил свёрток на стол, потоптался, хотел что-то сказать, но промолчал, закряхтел и медленно вышел.

Володьку похоронили ярким и тёплым летним днём. Он любил в такую погоду сидеть на крыльце и греться. Сидеть, смотреть на деревенскую улицу, слушать, как поют птицы на дереве, что росло рядом с домом, да здороваться с соседями, которые изредка проходили мимо двора. Его похоронили рядом с родителями бабки Липы и её первым сыном, Юркой. Холмик земли, небольшой крест и табличка на нём, а рядом положены простенькие цветы. Все здесь нашли приют, все собрались вместе…

Бабка Липа, как положено, отвела все поминки. Потом несколько дней не выходила, всё на крыльце сидела, о чём-то думала, а вслед за тем соседи заметили, что она до вечера просидела на скамеечке на кладбище, разговаривая с родителями и сыновьями, а на следующий день в предрассветных сумерках деревня проснулась от яркого зарева. Старый дом бабки Липы, стоявший на отшибе, словно спичка полыхал. Пока мужики с лопатами и баграми добежали, уже крыша занялась, а вскоре обвалилась. Кинулись к нему, пытались потушить, но бесполезно. Одни головешки остались. И бабка Липа пропала. Сгорела, как многие думали, а другие говорили, что она не выдержала эту жизнь беспросветную, собрала узелок с вещичками и уехала, а куда – да бог знает…

С той поры никто не видел бабку Липу и не слышал про неё, но каждый год на могилках родителей и её сыновей появляются простенькие полевые цветочки. Может, какая-нибудь сердобольная старушка мимо проходит и положит, а может, и…

Заглянуть в душу

Дорога запетляла между холмами, проскочила кустарник и вздыбилась, взлетая на крутой берег. Там, вверху, деревня. Небольшая. Это раньше она была огромная. Улицы, словно паутина, расползались, пересекая друг друга. Дома, где хотели, там и ставили хозяева. Где-то кучкой, чуть ли не вплотную друг к другу, а в другом конце разбросаны, до соседа не докричишься. В общем, хмельная деревня и название подходящее – Пьяновка.

Отдуваясь, Алексей поднялся в гору и, не выдержав, присел на большой валун, отполированный за многие годы такими же путниками, как он сам. Лёшка достал бутылку газировки. Открыл. Пена рванулась наружу, обливая руки и колени. Чертыхнувшись, сделал глоток. Поморщился. Слишком сладкая вода. Отмахнулся от мухи, которая назойливо лезла в бутылку, почуяв сладкое. Закупорил и опять в рюкзак. Закурил. Посмотрел на деревню. Когда-то была огромная, а сейчас всего ничего. Мало осталось местных жителей, зато много понаехало дачников. Выкупают дома, загораживаются высоченными заборами, нанимают рабочих и грохочут, выстраивая огромные многоэтажные особняки. Зимой ещё можно терпеть этих дачников, но наступает весна и с утра до вечера по деревне орёт музыка. Некоторые отдыхающие вытаскивают столы во дворы и шумно начинают отмечать начало дачного сезона и побег из осточертевшего города. Другие, почуяв непреодолимую тягу к земле, видать, зов предков, ползают на карачках, грядки готовят, восторженно воркуют над цветочками, а когда солнце в зените, начинают тенёк искать, чтобы передохнуть от трудов праведных. А другие, самые бесстыжие, так и фланируют по улицам в плавках да купальниках – ниточка там, ниточка здесь и с зонтами в руках – солнечные ванны принимают, заходят в сельмаг и устраивают дефиле вдоль прилавка, своим видом вгоняя в краску местных жителей, которые начинают матюгаться и грозят собак спустить с цепи, встречая голопупых в магазине или на узких деревенских улочках. Ну совсем обнаглели, срамники!

Похоронив мамаку, отца уж давно отнесли на мазарки, Лёшка долго не раздумывал, быстренько продал свой просторный дом с большущим садом и огородом, с тёплым сараем да с банькой по-белому, забрал свои манатки и смотался в город,