Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– А кто это? – кивнул Алёшка.

– Это Коленька, наш сынок, – задумавшись, медленно буркнул Дон Кихот, дёрнул себя за бородёнку и вдруг торопливо заговорил: – Понимаешь, Аль-Ёшка, вот сегодня увидел парней с девками, узнал, что разбились, улетели с этого Чёртового моста, и вот тут загорелось. – Он постучал по впалой, тощей груди. – Так заболело, хоть волком вой, хоть об стену головой, лишь бы унять эту боль, но не получится. Она всегда и навсегда останется с нами. Мы переехали сюда, чтобы рядышком с ним быть. Здесь погиб наш сынок. – Старик замолчал и зло нахмурился. – Мне рассказывали, что они выпили после работы. Его, как самого безотказного, посадили за руль, а сами в кузов забрались. Они-то выпрыгнули, когда машина пошла юзом в пропасть. Все выскочили! А наш не успел. Он, герой, машину спасал. Так и ушёл вместе с ней на самое дно. Взорвалась машина. Пока мужики спустились, пока добрались, всё горной рекой смыло, лишь одни железяки валялись. Ничего не осталось. Ни кусочка! Даже похоронить нечего было. Словно его вообще не существовало. Просто взял и исчез. Всё! Вот и получается, что одним стаканом перечеркнул реку жизни. Одним! И где он покоится, где нашёл последнее пристанище, куда его унесло за эти годы – неизвестно. Знает лишь она – река жизни, но мне не говорит, хотя каждый раз прошу, когда сижу на берегу, – и Дон Кихот замолчал, подёргивая длинные усы и запыхал: долго, густо и ожесточённо.

Алёшка тоже молчал. Потом поднялся. Ушёл в комнатку. Завалился на продавленную кровать и долго лежал, вспоминая Дон Кихота, думал, почему так получилось, что его сын, Колька, перечеркнул реку жизни, он же мог спастись. Думал про него, про его короткую жизнь, о рассказе идальго… Да обо всём думал, а потом заснул. Крепко уснул. Но утром, когда они позавтракают и переделают кучу дел по хозяйству, что скопилась, пока его не было, вновь пойдут с Дон Кихотом на речку, оставив Дульсинею дома. Долго, до ночи будут сидеть на берегу, попыхивая едучим самосадом. Вести разговоры ни о чём. Но больше будут молчать и думать о жизни, и смотреть за звёздами, что хороводят на тёмной поверхности реки, а потом несутся куда-то вдаль, чтобы исчезнуть с рассветом. И опять постараются заглянуть в свои души, а если повезёт – в души человеческие, и вновь повидают реку жизни.

Земной поклон

Дед Василий сидел на крыльце, поглядывая в сторону реки. Сидел, а на душе было тоскливо. Схоронил свою Анфиску и затосковал, да так, что места не мог найти. Днём колготился во дворе или на огороде копался, лишь бы в дом не заходить, а бывало, выходил на улицу, присаживался на лавку возле двора и весь день сидел, курил свои папироски. Думал. Да обо всём думал, но чаще про жену свою, про Анфису, с которой прожил долгую жизнь, но в то же время слишком короткую, как ему казалось. Сидел и перебирал жизнь, словно листочки переворачивал и по стопочкам укладывал. Своих-то листков маловато было, а вот Анфисина стопочка росла. А как не расти, ежли вставал с думками про неё, а ложился спать, снова все мысли про Анфису, как в последнюю ночь разговаривал с ней, а она позвала к себе или за собой, а он не понял её, и Анфиса ушла…

Дед Василий завздыхал, вспоминая жену. Всю жизнюшку вместе были. Никогда не разлучались. Всегда была рядышком с ним. Как говорится, в горе и в радости. Сейчас большое горе, что её рядышком нет. Все думки про Анфиску свою, как женились, детишек родили, как радовались каждой мелочи, как… Господи, зачем же ты разлучил нас? Он взглянул на тёмные облака, нависшие над деревней, и вздохнул. Тоскливо на душе, и больно. Дед Василий приложил ладонь к глазам и посмотрел вдаль. Узкие и длинные лоскуты огородов. Между ними межа, заросшая травой, а по ней тропка спускается до речного обрыва и там, на краю обрыва, стоит скамейка. Отсюда, со двора, её хорошо видно. Дед Василий, будучи молодым, когда поставили дом и отделились от родителей, жену послушал и вкопал эту скамейку на краю обрыва, больно уж хорошо тут было. С весны и до ледостава, вечерами, когда выпадала свободная минутка, они спускались по меже, садились на скамейку и любовались широкой рекой, по которой сновали туда-сюда юркие катера и медлительно двигались широкие баржи. На другой стороне до самого горизонта тянулся густой лес. Почти вплотную подходил к реке, и бывало, что изредка оттуда появлялось семейство лосей. Неторопливо спускались по пологому берегу. Вожак оставался в стороне, чутко прислушиваясь к звукам, а его семейство: самки да детёныши припадали к воде. Напьются, а потом долго стоят возле реки, не шевелятся. Замерли. Может, отдыхали, а может, тоже прислушивались к речной жизни, потом медленно разворачивались и опять скрывались в густом лесу. А когда солнце садилось над лесом, по реке пробегали длинные золотистые полосы. Казалось, в этот момент всё затихало в природе. Птицы переставали гомонить, даже катера исчезали, и река успокаивалась, превращаясь в зеркало, а по нему пробегали дорожки, которые с каждой минутой всё темнее и темнее становились. И вот исчез последний луч. Тишина. Анфиса дотронется до плеча, приложит палец к губам, чтобы не нарушал эту тишину, и опять застынет, и деду Василию всегда казалось, что вот она рядом с ним сидит, а в то же время Анфиса была где-то далеко. А вскоре над головами разгоралось небо. Небо чистое, тёмное и глубокое, а по нему звёзды рассыпались и перемигивались. Анфиса прижмётся к нему и молчит. И хорошо было сидеть на лавке. Просто сидеть и слушать ночь…

Склон обрыва давно уж зарос кустарником да деревьями. А по реке всё так же сновали юркие катера и медленно поднимались баржи. И вечерами к реке выходили лоси. Казалось, ничего не изменилось. Всё, как прежде, всё, как обычно, только жизнь прошла. Промелькнула и не заметил её – жизнь эту. Дед Василий спустился по меже. На небольшой полянке, увидев его, телёнок, крепко привязанный к колышку, понёсся по кругу, смешно взбрыкивая ногами. Залилась лаем юркая чёрная собачонка, кинулась было к телёнку, но остановилась от грозного окрика и, поджав пушистый хвост, подбежала и уселась рядом с лавкой, поглядывая на старика.

– Ну чего ты разгавкалась, Чернышка? – сказал дед Василий, с укоризной взглянув на собаку. – Телёнок обрадовался, а ты пугаешь его. Нельзя так, нельзя…