Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

душах делается. Если чистая душа, прошу любить и жаловать, а чёрная душонка попала, взашей такого политика, чтобы близко на порог не пускали. Вот тогда бы страна расцвела. Ага… А сейчас вон возьми нашего соседа, Петьку Ермошина. Ведь был подсобником в гараже, на подхвате держали, потому что на большее ума не хватало, а сейчас глянь, в кого превратился. Фу ты, ну ты, лапти гнуты! И всё благодаря своей бабе, Антонине. Языкастая баба! Любого уболтает. Вспомни, как она на каждом собрании правду-матку резала и в грудь стучала, что знает дорогу в светлое будущее. И ведь поверили Тоньке! Своя же, деревенская. На район выдвинули, на область, а потом пошло-поехало. Она взобралась на самую верхушку и живёт припеваючи, мужик рожу шире плеч наел, стал каким-то начальником – это Тонька его пристроила, а у самого в голове сквозняк гуляет. Ну и стали наживаться: квартира в столице, дача здоровее нашего клуба, земли понахватали, будто хлеб собираются выращивать, а сыновья-оболтусы, что двойки получали в нашей школе, теперь за границами доучиваются. А старший, как говорили, вообще там остался и не хочет возвращаться. Сам Петька Ермошин делами заворачивает. Нет, не сам… Другие за него заворачивают, а он в кресле сидит, деньги считает и в стопочки складывает. Но главное в чём, а? Да в том, что Тонька живёт припеваючи и плюёт на всех с высокой колокольни, кто её выбирал. Наобещала простому народу с три короба, и сама смылась в светлое будущее, а мы как были нищими, так и остались. Вот такая наша политика. Поэтому говорю, аппарат бы придумать…

– Вот и я говорю, что ты болтун, – не удержалась, перебила старая Хибачка. – Только и умеешь языком молоть да златые горы обещать. Прям как твои политики. Ну ничем от них не отличаешься! Лучше бы полы у свинки перестелил. Всё подняла, зараза! Ещё чуток и лаз прокопает из сарайки. Да крыльцо бы наладил, а то скоро все ноги переломаем. Я когда ещё говорила, чтобы занялся делом, а ты усом не ведёшь. Всё в телевизоре торчишь, а зима уж на носу.

Дед Иван нахмурился и запыхтел. Взъерошил реденькие волосёнки, сдвинул густые брови и искоса взглянул на жену. Молчком достал папироску, прошлёпал и присел возле печки, закурил, о чём-то думая, потом бросил окурок в печь, вернулся в горницу и снова пристроился возле телевизора.

– Я за страну переживаю, а ты лезешь со своими полами, – не поворачиваясь, буркнул старик. – Ничего с ними не случится. Все разговоры на полы да крыльцо переводишь, заведёшь себя, накрутишь, а потом начинаешь за сердце хвататься и лекарства глотать. Вот ты, Алевтина, кричишь на меня, что торчу в телевизоре, а за собой не замечаешь, как деревенским бабам советы даёшь, как им жить и что делать. Толпами к тебе ходят, покоя не дают или сама к ним мотаешься: одного ругаешь, другому помогаешь, третьих миришь, а за четвёртых хлопочешь. Не для себя, а для чужих стараешься. Нет, чтобы в дом, а ты из дома. Ага… А я, политически подкованный, так сказать. Всё подмечаю, всё в тетрадочку записываю, а потом в один прекрасный момент вытащу и тогда уж гляди, никому не поздоровится, кто страну разбазарил. Всех приструню, всех прищучу! Ага…

И погрозил скрюченным шишкастым пальцем.

– Ну-ка, подкованный, признавайся, в какую-такую тетрадку записываешь? – уперев руки в бока, подозрительно взглянула Хибачка. – Уж не в синенькую ли, что в комоде лежала, а? Не ври мне, а то быстро твои подковы отлетят!

Сказала и нахмурилась.

– Ну да, в неё, а что? – запнулся старик. – Валялась без дела…

– Ох ты, вредитель! Он записывает, всех прищучит… – не удержалась, подскочила Хибачка и влепила затрещину старику. – Я ж её потеряла. Всю избу обыскала, всё перевернула, она, как сквозь землю провалилась. Я в этой тетради все расходы записываю. Всё до копеечки вношу, – и опять намахнулась. – Ну-ка, говори, где тетрадь? Я ж без неё как без рук…

И увидев тетрадь с выдранными листами, запричитала, а потом схватилась за сердце и принялась торопливо отсчитывать капли.

– Уйди с глаз моих, зараза, – поморщившись, сказала она. – Я ж без этой тетрадки ни шагу со двора не делаю. В ней все доходы и расходы. Каждая копеечка на учёте, а ты взял и уничтожил. Как же я теперь буду, а? Ни в сельпо сходить, ни за свет уплатить, ни дрова купить, ни… Точно, ты – настоящий политик и никто более. Один вред от тебя. Марш отселева, пока не отходила!

Она махнула рукой, охнула и опять схватилась за сердце.

– Ты, бабка, понапрасну не заводись. С пенсии куплю толстенную тетрадку и будешь в неё всё подряд записывать, – ткнув пальцем, сказал старый Хибак. – Глянь на себя. Слово против не скажи, сразу за сердце хватаешься. Уж сколько лет сердцем мучаешься, а в больницу не загонишь. Да разве можно из-за всякой ерунды заводиться? Ну забрал, ну повыдирал листки, зачем так убиваться? С каждым бывает… Новую купим. Глянь, аж белая стала! И всё из-за ерунды. Каждый божий день накручиваешь себя, а потом хлещешь лекарство стаканами. Ты, Алевтина, прекращай дурить, а быстро в больницу отвезу. Пускай лечат. Ага… Что хватаешься за таблетки? Лучше бы по полосочке налила, и то больше пользы для организма, чем от твоих лекарств. Я уж давно об этом толкую. Ага…

– Уйди с глаз моих, злыдень! – заголосила старуха и погрозила кулачком. – Дождёшься, выброшу телевизор. Всю кровушку из меня высосал, политик чёртов! Один вред и никакой пользы. Вот помру, тогда с утра и до вечера со своими политиками обнимайся. – И повторила: – Глаза продерёшь, усядешься перед телевизором и обнимайся, а сейчас уйди с глаз, не доводи до греха, пока кочергу в руки не взяла. Иначе враз по хребтине получишь. Ты меня знаешь…

– А ты… А ты… – Дед Хибак долго не мог подобрать слова, хмурился, глядел на жену, а потом махнул рукой: – Ты, бабка-ворожейка! Только и делаешь, как со старухами шепчешься, советчица-антисоветчица, да чаи с ними гоняешь. Добро на дерьмо переводите. Не родная изба, а клуб сплетниц. Спокойно полежать не даёте. Ишь, налетели сороки! Ишь, ещё обзывается, а сама-то…

Старый Хибак обиделся на жену. Сильно. Злыднем назвала, да ещё политиком… Хотя почти каждый день обзывает, но всё равно обидно. О, язва уродилась! Не язык, а помело. Он поднялся. Выключил телевизор. Молчком прошёл мимо жены, словно не замечая, забрался на печку, отвернулся к стенке и притих. Так было всегда, как разругаются в