Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Он лежал, а сам прислушивался, что делает бабка. А бабка Алевтина посидела, поворчала на него, опять звякнул пузырёк с лекарством, видать сильно прихватило. Только что выпила лекарство и снова собралась. Прихварывать стала в последнее время. Сильно, но виду не подаёт, а он всё замечает. Скажет, а жена отмахивается. И сейчас вот, выпила капли и ушла в горницу. Прилегла на кровать, а чуточку полегчало, опять поднялась, неугомонная. Не может без дела сидеть. Взяла узелок с шерстью, веретено и загремела лавкой, пристраиваясь, и принялась сучить нитки. Осень. Пора носки вязать. Зимы долгие, морозные…

Они всегда ругались, когда дед Иван смотрел передачи про политиков. Пристрастился. Старый Хибак горячился, что нужно половину законов отменить, потому что вредные для народа, а над другой половиной ещё бы подумал, что делать. А вот жена не любила политику. Ничего слушать не хотела. Всегда спорили и ругались. Разругаются в пух и прах, чуть ли не кулаками друг перед другом машут. Бабка Алевтина начинает лекарства глотать – сердце слабенькое, Хибак плюнет – бабу не переспоришь, молчком сунется на печку, забьётся в угол и всё, его не тревожить, он спит. И сегодня сцепились, да ещё про эту тетрадку дёрнуло сказать. Ну видел, что она записывала туда всякие цифирьки, а ума не было спросить, что там. Зато умудрился все исписанные листы повыдирать, а потом в бане пожог, когда баню затопил. Кто знал, что тетрадку нельзя брать. Она же не говорила. Ну лежит тетрадка и лежит. Он подумал, если валяется, значит, не нужна, тем более старая, вся потрёпанная. И того… Забрал для собственных нужд. А оно вон как обернулось. Даже за сердечные капли и таблетки схватилась. Совсем расклеилась бабка. И правда, надо бы её в район свозить, врачам показать. Дед Хибак лежал, вспоминал, как ругались, а потом засопел. Уснул.

Ночью поднялся. В горнице свет горит. Бабка частенько ночами сидит, чем-нить занимается. Видать, свои нитки сучит. Старый Хибак не стал заглядывать. А то сунешься, опять разворчится, а потом не успокоишь. Постоял возле печки, повздыхал, ткнул ноги в разбитые ботинки, поёживаясь, сходил в уборную, покурил на крыльце, посматривая на тёмное небо. Вздрогнул от холода, зябко повёл плечами. Вернулся в избу. Сбросил фуфайку и торопливо шмыгнул на печку. Тепло. Хорошо. Укрылся одеялом, чтобы не слышать, как бабка начнёт утром греметь чугунками, полежал немного и опять засопел.

Казалось, вроде спит, а сон недолгий, стариковский. Очнётся, прислушается – тишина. Видать, рановато. Опять закроет глаза, полежит и снова начинает дремать. Вздрогнет, словно кольнули его, прислушается и снова лежит, посыпохивает. И так до утра…

Осень за окном. Рассветы поздние. Старый Хибак поелозил на тонком матрасе, громко зевнул и тут же чихнул несколько раз, зашмыгал носом и прислушался. Тишина в избе. Видать, бабка сильно обиделась. И такое бывало. Он досадливо чертыхнулся, вспоминая вчерашний вечер. Опять разругались в пух и прах из-за этих политиков. Ведь и правда, была бы польза от них, а так один вред и ничего более. Вот с бабкой поругался, а жизнь-то легче не станет от этих политиков. Сидят на верхах, словами разбрасываются да обещаниями, а старики взглянут на свои пенсии и плакать хочется. Ни прожить и не подохнуть. Ладно, дочери да сынок изредка помогают. Если бы не они, хоть на подножный корм садись вместе со своей скотинкой. Хотя, какая скотина? Одни куры да свинья. Была ещё овечка, но потерялась, когда пасли, а может, украли – кто знает. Дети обещали помочь, хотя сами с копейки на копейку перебиваются. Поразъехались в разные стороны. Работы в деревне не найти, вот и пришлось на сторону податься. Эх, жизня… Старый Хибак завздыхал. Опять вспомнил, как с бабкой ругался. Зря сделал. Политики далеко, а бабка одна и рядышком. Столько лет тихо-мирно прожили, а стали ругаться, когда в эту политику полез. Да и как полез… Передачи смотрел и слушал, а потом рассуждал, что бы он делал на их месте, вот вся политика. Правильно бабка сказала – болтун. Так и есть – балабол. Ладно, придётся крыльцо подправить да в сарайке полы перестелить, чтобы бабка не ворчала. А то и правда, вдруг свинья выберется. Потом бегай за ней по всей деревне. А если к соседям сунется и там перекопает, тогда не рассчитаешься. А за деревню умчится, вообще пропадёт. Много машин мотаются по здешним дорогам. Не ровен час, поймают свинку и того…

Старый Хибак закрутился на тонком матрасе. Бока заболели и в хате похолодало. Закряхтел, сполз с печки. Громко зевнул. Громыхнул крышкой на ведре. Ковшиком зачерпнул воду. Выпил – кадык ходуном заходил.

– Бабка, просыпайся. – Хибак повысил голос. – Солнце в зените, а ты дрыхнешь. Опять до утра засиделась.

Сходил на двор. Поёжившись, вернулся. Зябко. Прислушался. Тишина. Скинув пиджачок, он прошлёпал в горницу. Тяжёлый запах лекарств. Наверное, принимала. Вон, даже пузырёк уронила. Старая Хибачка сидела возле окна, привалившись к стене, и молчала. Видать, задремала…

– Эй, бабка, поднимайся, – опять сказал дед Иван. – Птицу покорми, а то петух недуром орёт. Давай чаёк пошвыркаем, да я пойду в сарайку, доски приготовлю на полы. Слышь, хватит сидеть. Делом займись. Никуда твоя пряжа не денется. Успеешь до зимы насучить.

Подошёл, тронул за плечо, и бабка повалилась, ткнулась лбом в стол.

– Алевтина, брось шутковать, – нахмурился дед Иван. – Вчера вволюшку наигралась, аж за лекарства схватилась, и я всю ночь прокрутился на печке, аж мозоли на рёбрах заработал. Вставай…

И снова дотронулся. Нахмурился. Наклонился, глянул на лицо старухи и охнул. Ноги ослабли, подогнулись. Рядом с женой присел. Повернулся к ней и не знает, что делать. По лицу проведёт рукой, пряжу в сторону сдвинет и опять дотрагивается, тормошит бабку. В окно выглянул. Рассвело. Поднялся и заметался по избе, хватая и бросая вещи. Остановился, нахмурился, а потом, оглядываясь на бабку, сгорбился и медленно направился к выходу…

Старую Алевтину хоронили в простеньком небольшом гробу. Василь Кузьмич сработал, даже материалом оббил. Много не взял, всё же соседи. Так, всего бутылку, которую распили тут же, в его сарае, где он выстругивал домовину. А деревенские старухи остальные дела сделали. Всё позавесили, обмыли Алевтину, обрядили, монашку позвали и три дня колготились в доме, всё туда-сюда шмыгали, перешёптывались. А с утра затарахтела телега, остановилась возле двора. Мужики вынесли лёгонький гробик, поставили во дворе. Некоторые