Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

подходили, прощались, а остальные потянулись за телегой, когда на неё погрузили домовину. Дед Иван шёл вслед за телегой. Рядом были дети. Успели, в последний день приехали. Всего понавезли, знают, что в деревне продукты не купишь, да и всякая мелочовка потребуется на поминках. В избу зашли, бросили сумки возле порога, а сами в горницу подались. Всю ночь рядышком с матерью просидели, глаз не сомкнули. Сынок шёл нахмурившись, а дочери всхлипывали, вытирали мокрые глаза – все слёзы ночью выплакали. Старый Хибак никогда не думал, что переживёт жену. Говорил всем, если помрёт, путь бабка к дочерям уедет или они сюда вернутся, чтобы помогать матери, чтобы одной не остаться в старости. А вышло наоборот. Вот бабку везут на мазарки, а он следом идёт, в последнюю дорогу провожает. И поэтому растерялся. Он не понимал, как ему жить без бабки-то, как жить одному…

– Иван, попрощайся, – кто-то из соседей ткнул в спину. – Не стой столбом…

Старый Хибак вздрогнул. Оглянулся. Не заметил, как до кладбища дошли. Под ногами дорога, а перед глазами телега с гробиком. Он оглянулся. Все стояли возле гробика, перешёптывались, кто-то сокрушённо покачивал головой, а другие улыбались, прикрывая рты ладонями, видать, новостями делились. Дед Иван подошёл. Постоял возле гробика. Посмотрел на бабку, вон уже нос заострился и глаза впали, и куда-то морщины подевались – личико жёлтое, словно восковое. Дотронулся до руки – холодная. И губ почти не видно. Так, серая полосочка на жёлто-прозрачном лице и всё. Придерживаясь за гроб, неуклюже наклонился. Ткнулся холодными губами куда-то в холодную щеку и сразу за спиной заголосили дочери, а следом за ними соседки. Тяжело было на душе. Больно. Аж горит внутри. И снова ткнули его в спину – дай другим попрощаться. Дед Хибак отошёл в сторону. Присел тут же на краешек чьей-то оградки, закурил, а сам всё смотрел на гробик, на краешек лица, что виднелось, и не мог понять, почему так получилось, как теперь жить без бабки, жить одному…

Поминали тихо. Дед Хибак, сгорбившись, сидел на краешке скамьи, изредка брал стопку, когда совали ему в руку, выпивал и опять глаза в пол, а мысли… Мыслей не было. Была пустота, как в голове, так и в душе.

Соседи тянулись друг за дружкой. Одни уходили, шептались с дочками, которые совали им в руки платки да всякую мелочовку, а на их место приходили другие, брали блины и тянулись, чтобы ткнуть в жидкий мёд, крестились и тянулись к тарелкам и чеплашкам. И всё время шёпотом, словно опасались потревожить покой старой Хибачки.

К вечеру все разошлись, дочери убрали посуду, присели возле стола и тихо разговаривали, поглядывая на отца. Сын, Алексей, несколько раз подходил, тормошил батю, звал на улицу покурить, но старик смотрел на него и не видел, не слышал, о чём он говорит, а может, и не хотел слышать. Он сидел в избе, а его душа была с женой…

Прошло девять дней. После поминок дети засобирались. У каждого своя семья, своя работа и забот полон рот. Каждый день, пока были в деревне, они уговаривали старого Хибака перебраться к ним, к любому, к кому захочет, но старик отказывался.

– Ну куда мне ехать-то, ребятки? – говорил он. – Здесь ваша мамка лежит, мои родители, её родители, бабки с дедами, а вы зовёте за тридевять земель. Кто за ними станет ухаживать да присматривать? Да кому я нужен там, а? У вас семьи и каждый лишний человек в доме – это обуза.

– Батя, что говоришь – обуза, – возмутился было сын. – Живи в своё удовольствие…

– Нет, сынок, куда я от своих-то уеду, – отмахнулся старик. – Здесь родился, тут и схороните. Не уговаривайте. Не поеду!

И хлопал ладонью по столу, словно поставил точку.

На следующий день дети уехали. Перед этим весь вечер просидели за столом. Всё вспоминали детство, мать, школу и каждый старался рассказать что-то своё, отличное от других, но в то же время такое тёплое, такое близкое для каждого. Старый Хибак сидел и слушал, не перебивал ребят. Кто его знает, когда они ещё приедут и увидят ли его в живых, или приедут к холодным ногам – он не знал, поэтому молчал, глядел на них и старался запомнить такими, какие они сидели за столом, вроде бы взрослые, но в то же время ещё дети, оттуда – из прошлого. И Хибак запоминал, каждое слово, каждую чёрточку, а то и морщинку, что уже прорезались у детей. До утра засиделись. Всё не могли наговориться. Рассвело, когда они попили чай, уложили сумки и вышли за калитку. Старый Хибак хотел проводить до остановки, но они не велели. Сами шли по дороге и всё оглядывались. Всё смотрели на отца и на родной дом, словно тоже хотели запомнить, потому что не знали, когда в деревню вернутся, да и возвратятся ли…

Старый Хибак остался один. Днём ещё по хозяйству возился, а наступал вечер и не знал, куда себя деть. Телевизор не включал. Как завесили его, так и стоит на тумбочке. Иной раз радио ткнёт, покрутит, найдёт какую-нибудь передачу про политику, сидит, вроде слушает, а спроси, о чём говорят, не может повторить. Сам в избе, а мыслями возле жены. Выйдет ко двору, постоит, а сходить некуда. Знакомых много в деревне, а близких не осталось. Некоторые уехали к детям, а других давно снесли на погост. Бывая на кладбище, старый Хибак частенько ходил по нему и рассматривал поблёкшие выцветшие фотографии или едва заметные надписи. Побродит по тропинкам, а потом к жене отправляется. Присядет возле креста, курит одну за другой и новости рассказывает, но чаще вспоминал. Жизнь прошедшую вспоминал. Говорил, словно жена рядышком сидела и слушала его. А может, и слушала, кто её знает…

– Алевтина, я наладил полы у свинки, – сгорбившись, покуривая, сказал дед Иван. – Забылся, вернулся в избу и кричу с порога, чтобы ты принимала работу. Да вот… Крикнул, а в доме тишина. Потоптался возле порога и вышел. До самого вечера по двору толкался, а сам нет-нет и взгляну на окна, не загорится ли свет. Ты бы, Алька, какой-нить сигнал подала мне, а то молчишь да молчишь. Бывало, ночью глаза открою, а сам всю жизнюшку перебираю: и хорошее вспоминаю, и плохое, и смешное, да мало ли за всю жизнь насмотрелись. Всё у нас было. Иной раз вспомню и засмеюсь, а потом оглядываюсь по сторонам, словно сейчас скажешь, что хаханьки развёл, старый дурак. А я и, правда,