Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

как должны жить люди, ребятишек на ноги поставили, выучили, женили и замуж выдали, у каждого своя семья, а они остались вдвоём век доживать. Оглянешься, а позади долгая жизнь без конца и края, и всегда были вместе, и никогда не расставались. Горести и радости – всё пополам. Странные мысли в голову лезут, непонятные… Иван Фалугин вздохнул и покосился на спящую жену.

– Слышь, Марусь, проснись-ка, что хочу сказать, – сказал он и дотронулся до плеча. – Ладно, не ворчи… Вот сижу и нашу жизнь вспоминаю, как гуляли с тобой. Не забыла? Мы же никогда не любились, даже не говорили на эту тему. А ты – раз, и вышла замуж за меня. Почему? Может, понравились друг другу и всё, или боялась в девках засидеться? Поэтому согласилась, когда сваты пришли. Парней-то маловато было. Все же в города подались, пижонами заделались. Вот сижу и не знаю, как бы объяснить… – Он пожал плечами. – Слов не хватает. Не умею говорить за эту любовь, да и нужно ли… – Иван опять пожал плечами и взглянул на жену. – Ведь слова – это ветер в поле, а надо, чтобы вот здесь сжало, так заколотилось сердце, чтобы ни дня, ни минуточки друг без друга – это главное в жизни, а не пустая болтовня. Мне кажется, что так должны жить люди. Мы не гуляли, не любились, три раза в клуб сходили, возле речки посидели и всё на этом, потом взяли и женились, но в то же время, если посмотреть, целую жизнь с тобой прожили. Может, раньше время другое было, а, Марусь? Не знаю… Сижу, годы раскладываю по полочкам, словно странички перелистываю, а в башку всякие мысли лезут. Почему, а?

– О, с ума сошёл, старый! – всплеснула руками жена. – Глухая ночь на дворе, а ты нашёл время разговоры разговаривать. Годы на закате, порог перед глазами, а ты вспомнил про шашни, – сказала и опять заворочалась на кровати, поудобнее устраиваясь. – Никому покоя не даёшь. Дня ему мало. Спи сказала… – и протяжно зевнула.

– Ну погоди, Марусь, – не унимался Иван Фалугин. – Вспоминаю, как на берегу речки сидели, пока не рассветало. Тебя доведу до калитки, потом на работу бегу. Даже не забыл, как гребешок подарил, такой вот с дырочками, сам тёмненький, а сверху светлая полосочка была – это я в сельпо покупал. Помнишь? Даже странно, почему такая мелочь выплыла. Видать, вся наша жизнь состоит из мелочей. Сватать приходили. Твоя бабка Люба сидела и плакала. Свадьба была, и родня гуляла. А я первый раз поцеловал тебя, когда «горько» закричали, ты же не подпускала до свадьбы, а любились ли… – и, сгорбившись, задумался.

Жена лежала, молчала и не знала, что ответить ему. И то правда, годы пролетели, она не заметила. Вроде как вчера ещё были молодыми, а гляди ты, уже дети выросли и разъехались, уже внуков привозят, они носятся по дому – дым коромыслом. А они с дедом сидят и радуются, поглядывая на них. Возможно, что-то ещё этакое есть в жизни – самое главное, чтобы вот так, не разлучаясь, до старости быть вместе, как они прожили. Всё может быть…

– О, дурной, – не удержалась она, привычно заворчала. – Ночь глухая, а тебе в бошку лезут всякие мысли. Выбрось и спи!

– Не получается спать-то. – Иван Фалугин достал папироску и задымил. – Сижу, годы перебираю, уже порог близко, а вспоминается детство, наше прошлое. Может, и правда, всё возвращается на круги своя, а, Мария? Родились, жизнь прожили, детей вырастили, а потом, когда порог перед глазами, хоть в думках своих, опять оказываешься в детстве и в доме, где вырос и откуда в жизнь ушёл. Вот и получается, что листочки жизни перекладываю. Одни в сторону отбрасываю, а другие в стопочку складываю, а стопка растёт, всё больше и больше становится. К чему это, Марусь? Твою бабку Любу помню. Хорошая старуха была. Тебя на ноги поставила, а после нашей свадьбы легла отдохнуть, в комнату зашли, а она не дышит. Легко ушла, значит, добрая душа была. Вот братишка перед глазами. Казалось бы, столько лет прошло, должно исчезнуть, стереться из памяти, словно и не было его, но каждую мелочь помню из той ночи, когда он утонул. И как бежал в деревню, и как соловьи заливались, когда мчался по кустам, и этот горький черёмуховый запах. Прямо, как сейчас за окном. Так же пахло: густо, тяжело, удушливо. Вон чуешь, Маруся? Там, на скамейке, Танька с ухажёром шепчутся, влюбляются, видать, дело к свадьбе, а у меня в душе ворохнулось и тянет, и сосёт, не отпуская… Они второе лето любятся, а может и третье – уже не помню, надышаться не могут друг на друга, осенью свадьбу сыграют, как Серёжка сказал, и нас, и всех соседей обещал позвать, а у нас-то и времени не было на эту самую любовь, но мы всю жизнь прожили, всегда вместе и никогда не разлучались. Я раньше не задумывался об этом, а сейчас лезут мысли и лезут, и никуда не денешься от них. Даже не по себе становится. К чему это, а, Марусь? Устал я, правда…

– Как же без любви-то, Ванюш? – пожала плечами Мария и поправила бретельку. – Ведь баба раньше срока увядает без любви. Натура такая, чтобы её всю и навсегда, до дня последнего, и чтобы она – вся, без остатка, тогда и дети родятся, и семья крепкой будет. Вон какие у нас ребятишки – загляденье! Сам же говоришь, что мы всю жизнюшку вместе… Значит, я любила и ты – тоже!

– Всё может быть, – неопределённо буркнул Иван Фалугин. – Ладно, Маша, я посижу, а ты ещё поспи. Ночь на дворе.

Вскоре жена засопела. Тенью промелькнула кошка. Запрыгнула на кровать. Потёрлась об руку Ивана, потом устроилась в ногах и замурлыкала: громко, протяжно, уютно.

А Иван Фалугин сидел на кровати, поджимая ноги, – ночной прохладой тянуло от окна. Он сидел и продолжал раскладывать мысли по стопочкам. Тусклые убрал в дальние уголки, а яркие, которые всё чаще и чаще всплывали в памяти, раскладывал по дням, по событиям и держал на самом виду, чтобы не забыть о них и достать, когда понадобятся. Он сидел, размышлял и всё не мог понять, почему в последнее время стал часто о братишке и родителях вспоминать. Зачем напоминает о себе цветущая черёмуха, запах её: горький и густой, как в ту далёкую ночь, когда Петька утонул, словно вчера это было. Почему, а? Скорее всего, Танькин хахаль виноват в этом.