Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

А чуть погодя, снова захрапел.

Дед Макар опять взглянул в окошко. Так, едва заметный рассвет. Ещё темно, но внутри этой темноты стали просматриваться едва заметные дома, кусты над дорогой, а там сарай чернеет. Эх, глазами бы всё переделал, а руки и ноги чужими стали. Давеча вышел во двор, хотел навоз вывезти, взялся за вилы, разок-другой подцепил, охнул и ноги подкосились. Едва с земли поднялся. Так стрельнуло в спину и куда-то ещё, аж дух занялся и в глазах потемнело. Сына покликал, чтобы помог до избы добраться. Валерка вышел, глаза дерёт. Видать, опять к подушке прислонился. Стал ему говорить, что произошло, а сын матюгнулся, махнул рукой, опять обозвал полоумным и хлопнул дверью. Видать, снова спать отправился. Так и пришлось самому чуть ли не на карачках до крыльца добираться. Эх, жизня-жизня…

Руки болят. Боль, как казалось, по рукам стекала в опухшие шишкастые пальцы и в самых кончиках собиралась, аж зудело в них, видать, выход искала. Дед Макар присел на табуретку возле окна. Рядом с окошком тумбочка, а на ней лежали очки и пожелтевшая газета. Сколько уж времени лежит, а читаешь, как новую. А в тумбочке стопка писем – это бабка собирала. Бывало, вытащит письма и начинает перечитывать. Медленно читала, по слогам. Остановится, взглянет поверх очков на деда Макара, слушает ли, и опять читает. Видать, тоску унимала… Сколько лет прошло, уж давно младший сынок перестал письма слать, а у деда Макара рука не поднималась выбросить их. Жалко, всё же память о сыне, а возьмёшь в руки, сразу свою бабку Марью вспоминаешь, как сидела, перебирала, читала… Здесь в тумбочке всё их с бабкой богатство. Несколько значков, грамоты за хорошую работу, фотографии сыновей, внука и внучки, три снимка с бабкой – это фотограф снимал для районной газеты. Там она строгая, брови к переносице и смотрит сурово, словно сказать хочет, а не задержался ли ты, Макарушка, на белом свете, а не пора ли ко мне перебираться, я жду тебя, дожидаюсь, а ты до сей поры небо коптишь…

Всякие мысли в бошку лезут. Жизнь-то долгая была. Всего насмотрелись в ней – в этой жизни: и хорошего, и плохого, и весёлого, и слезливого… А теперь все эти мысли наружу вылезают. Вроде спать уляжешься, глаза закрыл и кажется, что всё – уснул, ан нет, словно шилом ткнули – это какая-нибудь думка появилась. Глаза откроешь и начинаешь её со всех сторон рассматривать да в башке мысли шевелить. Вроде бы думка ушла, опять глаза закрыл и не успеешь понять, спал или нет, как снова шилом ткнули. И опять лежишь, таращишься в ночную тьму, а сам перебираешь мысли, раскладываешь по полкам. И так до утра…

Вон, Валерка храпит, аж стены трясутся. И баба его, Анька, от него не отстаёт. Спят-посыпохивают, и никаких забот. Странно живут – одним днём. Не думают, что с ними завтра будет. День прошёл ну и… Дед Макар нахмурился. Может, сейчас дети такие – безголовые? А как же Петька… Он же ухватистый – страсть! Всё на лету схватывает. И жинка его – такая же. А Валерка не думает. И баба его – лодырь. Вот тебе и родные братья, а такие разные. Эх, жизня-жизня…

Дед Макар прислушался. Заскрипела кровать. Валерка закряхтел. Поднялся. Зашлёпал по скрипучим половицам. На двор сходил. Вернулся. Громыхнул крышкой на ведре. Звякнула кружка. Звучно попил воды. Опять закряхтел. Вернулся в комнату. Завалился на кровать. Недовольно забубнила его баба. А потом притихла. А вскоре и Валерка захрапел: густо, протяжно, переливчато.

Вот жизнь прожил, а наступает ночь, и начинают в башке всякие мысли крутиться. Никакого покоя от них. Всё Валерку уговаривал, чтобы на кладбище сходить, ни разочка не был, как в деревню вернулся, а он, как обычно, отмахивался. Успеем проведать, уже никто не спортится, как он говорил. И дед Макар не удержался. Пока они дрыхли, собрался, взял батожок и направился за деревню. Там, среди берёзок, кладбище было. Сколько лет ему – не помнил. Казалось, всегда тут стояло. Зашёл. Заблудился среди могилок. В одну сторону ткнулся, в другую, всё не туда попадал. Потом стал по тропкам ходить, на кресты и памятники смотреть. Памятники стоят, а на фотографии уже не разберёшь, кто находится. Повыцветали они под солнцем да морозом, ветрами выдуло и дождями намочило и осталось от человека лишь пустая рамочка. Ладно, если надписи сохранились, а ежели исчезли, тогда почитай, что и человек исчез, и имя его позабудется. Сравняются могилки с землей и всё, и никто уже не вспомнит, что здесь лежал человек, что жил на свете. Как бабка Марья говорила: «Ибо прах ты, и в прах возвратишься…»

Ходил дед Макар по кладбищу. Многих знакомых повстречал. Многие уж давно здесь лежат, вон какие могилки запущенные, а здесь недавние, даже фотокарточки красивые – это Танька Малуева, а там Иван Тихонин, гляди ж ты, уже многих снесли на мазарки, а он всё живёт, всё небо коптит, а когда его Боженька заберёт к себе – не может сказать. Наверное, много грехов накопилось за долгую жизнь, а может, не всё переделал, что было задумано – кто знает… Поэтому не забирают туда, а бабка-то ждёт. В коротких мимолетных снах приходит и манит за собой, к себе зовёт, он бы давно ушёл к ней, но, видать, грехи не пускают…

Дед Макар устал от жизни. Понимал, что сыну в тягость. Не нужен ему. Всё бубнит, всем недоволен. А начни сыну указывать, сразу в кошки-дыбошки. Не нравилось, когда носом тычут. А как же сына не тыкать, если ничего не хочет по дому делать. Живёт, словно квартирант со своей бабой. Утром поднимутся, сразу за стол и метут всё подряд, что ни поставь. А она же – баба! Она же – хозяйка и не дело, когда старик за плиту встаёт или возле печки крутится. А они нажрутся и уходят по делам, как говорят. Вечером пришли, как были в грязной одёжке, так и бухнулись за стол, и даже руки не помыли. И скорее за куски хватаются, словно у них отнимут. Опять нажрутся и быстрее на диван. Всё, их не трогать. А если сунешься, начнёшь говорить, что нужно сделать по дому, что во дворе или огороде, так кроме рыков да матюгов ничего не услышишь. Квартиранты в жизни. Эх, жизня-жизня…

Дед Макар чертыхнулся и тут же оглянулся на дверь. Из комнаты раздавался громкий