Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

храп. Опять посмотрел на окно. Казалось, долго просидел перед окошком, а за ним рассвет словно застыл. Скорее бы засветлело. Развидняется, тогда можно выбраться на улицу и посидеть возле двора. Устал за ночь в избе. Не спится. Мысли лезут и лезут в бошку, и одна хлеще другой. Устаёшь от них – этих бесконечных думок…

– Скорее бы к одному концу, – пробормотал дед Макар. – Устал жить. Наверное, все люди на том свете отдыхают. А как же иначе? Конечно отдыхают! Не успеют народиться, а боженька всякие препятствия ставит, и с каждым разом всё труднее и труднее. А если не осилишь, в канаву скатишься и затолкают тебя, затопчут такие же, кто в этой канаве оказался. А другие идут по дорожкам, несут свой груз, что боженька на спину положил. Кряхтят, но вперёд идут. Чуют, если остановятся, враз в канаве очутятся, потому что другим нужно давать дорожку. Вот так и плюхаются всю жизнюшку, через все препятствия перебираются. И поэтому устают от жизни. И чем больше груза, тем тяжелее к порогу идти. А доберёшься, хочется побыстрее сбросить груз, что на тебя с рождения взвалили, перешагнуть через порог и уйти туда, где тебя ждут-дожидаются, а там уж отдохнёшь от этой тяжёлой жизни.

Дед Макар взглянул в тёмный угол, где едва заметно мерцала лампадка. Невольно перекрестился, натолкнувшись взглядом на лик святого. И завздыхал. Он уж давно готов уйти к своей бабке. Давно приготовился. Даже одёжка смертная в узелочке лежит. Как шкафчик откроешь, она на самом виду. Дед Макар не боялся её – смерти, давно готов порог перешагнуть. Все там будем. Вот сказали бы ему или знак подали, что прямо сейчас ложись на лавку и всё, тебя заберут. И он бы улёгся не раздумывая. Там бабка ждёт, а здесь никому не нужен…

Дед Макар качнул головой. Нужен, когда деньги есть… Вон вчера, едва получил пенсию, Валерка сунулся и стал выпрашивать деньги. Видите ли, своей бабе шубу захотел взять, пообещал ей, говорит. Это ж сколько зверей нужно убить, чтобы для такой бабищи шубу сшить. Уйму! И дед Макар отказал сыну. Вот шлёндает по деревне в фуфайке, и пусть шлёндает. А тот сразу взъерепенился. Стал говорить, что они его поят-кормят, всё по хозяйству делают, а от него никакой отдачи, никакой помощи. Ага, отдай пенсию, а вечером на бровях вернутся. Им деньги на выпивку нужны, а не на шубы. Не успеют получить копейки на работе, сразу в сельмаг бегут, набирают бутылок и гуляют всю ночь или у дружков остаются, а утром, опухшие, расползаются по домам. А потом, когда закончатся деньги, деда Макара начинают трясти. Многие в деревне пьют, даже бабы, да не каждый похмеляется…

Завздыхал дед Макар. Покачал головой. Нахмурился, взглянув в сторону комнаты, откуда доносился храп. Потом опять глянул в окно. Зачернел сарай. Вот уж изгородь видна. А вдалеке промелькнул луч света. Видать, машина проехала. Эх, сынок, сынок… Опять закрутились думки деда Макара. Уж полжизни прожил сынок, а всё какой-то неприспособленный. Всё легкие пути ищет в жизни. Каждый год, как он перебрался в деревню, приходится с ним ругаться, чтобы хозяйством занимался. Земля стоит. Пора картоху сажать, грядки делать, а он не шевелится. Ладно, прошлый год сосед помогал. Правда, уплатить пришлось, а куда же денешься. Огород вспахал, да ещё со своей бабой пришёл, сажать помогли, а Валерка на крыльце сидел, всё командовал, чтобы получше пахал и рядки поровнее делал, будто из своего кармана платил. Эх, жизня, жизня…

Слишком часто Валерка стал заглядывать в рюмку. Схлестнулся с соседом. Такой же алкашонок. Вот и пьянствуют. И его баба, Анька, с ними сидит, тоже рюмки опрокидывает. Странные времена пошли… Раньше, если лишнего пьёшь, по собраниям затаскают, а если не исправляешься, отправят лечиться, а некоторых даже в тюрьму сажали. А сейчас, если взглянуть, всем наплевать на народ. Пусть пьют, пусть травятся и подыхают, меньше заботы и никого лечить не нужно. Кто захочет жить, тот не станет пить, а кто будет в рюмки заглядывать, тот подохнет. А с другой стороны, если посмотреть, как тут не запьёшь, если в деревнях никакой работы нет. Вот многие и слетают с катушек. С горя, от безысходности. А другие делают всё, чтобы людей споить и в могилу свести. В магазин зайдёшь, и глаза разбегаются. Все полки заставлены сверху донизу. Пей – не хочу. И люди пьют. Многие. А если денег маловато, в аптеке настойки продаются. Всякие. Торгуют дрянью, от которой люди умирают. И получается, что человек за свои деньги смерть для себя покупает. Такого нигде не увидишь – только у нас. Эх, беда, беда…

Дед Макар завздыхал. Вон Иван, что напротив живёт. Страсть, какой работящий был! Всё в руках горело. Ох, мастеровитый! А потом работы не стало. Он помыкался, помыкался, и в город ездил, думал, устроится, но и там работы не нашёл. Хотел ещё куда-то поехать, да не получилось. Баба заболела. Не мог одну оставить. А денег нет, чтобы её лечить! С горя стал прикладываться к рюмке. Сразу собутыльники нашлись – такого добра возле каждого магазина хватает. Только помани, а желающие всегда найдутся. Жену похоронил и вообще с катушек слетел. Всё из дома пропил. Голые стены остались. А дочка стала по клубам ездить. Такого на себя понавздевает, что титьки наружу торчат, того и гляди вывалятся. От отцовских рук отбилась, а к другим прибилась, или прибрали – кто её знает, и мотается по рукам от одного к другому – мужиков ублажает. А кто виноват, что сосед спился и дочка по рукам пошла? Жизнь сделала такими и люди, кто к краю подталкивал. Эх, жизня, жизня…

Весна, а у него конь не валялся, как бабка Марья говорила. Дед Макар выглянул в окошко. Глаза бы не смотрели на огород. Запыхтел старик. Многие картоху посадили, всякую мелочовку на грядках, а они до сей поры телятся. Сынок со своей бабой, Анькой, выспаться и вволю нажраться не могут, когда трезвые, а про пьяных и говорить не хочется… А ему одному не совладать с огородом. Раньше-то полегче было, когда бабка была жива. Всё успевали вдвоём. И на время не смотрели. День год кормит. А бабку снёс на мазарки и всё, хоть сам ложись и помирай. Вся силушка ушла, когда бабки не стало, а к себе боженька не забирает. Вот и приходится мучиться на этом свете…

Дед Макар поднялся. Прислушался к громкому храпу.