Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

двору шлялся и на крыльце дожидался, когда мать выйдет, да ещё ворчал, что она задержалась. Мать стояла, а глаза заплаканные. Наверное, с домом прощалась. Окликнула его, вышли на улицу, она оглянулась на дом, долго смотрела на него, может, хотела вернуться, а может, запоминала, и потом направилась в сторону дороги. И с той поры они ни разу не были в деревне.

Он стоял посреди двора и крутил головой, осматривая деревню. Кое-где, среди зарослей и деревьев видны дома. Некоторые смотрелись получше, посохраннее, так сказать, а другие не выдержали одиночества. Просели крыши, там торчат стропила, а здесь стоит дом с выбитыми стёклами и двери нараспашку. Наверное, чужаки бывают. Может, хотят себя найти, но не получается, вот они и идут от одной деревни к другой, от города к городу и так всю жизнь. Может, искатели заглядывали. Много развелось этих искателей. Да что тут найдёшь? Что лежало, всё мышами погрызено и в труху превратилось. А они приезжают, выбивают двери, заходят в дома и начинают в них хозяйничать. Всё перетряхнут, повытаскивают, что можно увезти и продать. Пусть бы ходили, лишь бы не пакостили, лишь бы костры не жгли. Не успеешь оглянуться, и нет её, деревни-то. Сгорела, одни головёшки остались. И так деревенские пожары полыхают повсюду. Уходят люди, а следом исчезают деревни. Пройдёт немного времени и сотрётся из памяти людской, что здесь была деревня и жили люди. Да, были селения, а теперь пустыри повсюду… И даже странно видеть на дедовском доме замок, наверное, стороной обходили его, словно опасались зайти. Вдруг рассердится старик и…

Иван подошёл к дому. Раскинул руки и крепко прижался к нему, словно обнять хотел. Долго стоял не шелохнувшись. Пылью пахнуло, плесенью и запустением. Ветра на улице не было, но вдруг скрипнули ставни, словно поздоровались. И вдруг Иван заговорил: быстро, бессвязно и непонятно. Со стороны можно подумать, что пьяный бормочет, уткнувшись головой в стену, а Иван стоял и торопливо говорил, словно хотел выговориться за долгие годы отсутствия. А потом замолчал. Постоял. Снова оглянулся. Потом присел на едва живом крылечке, закурил и стал затягиваться: быстро, густо и тоскливо…

Иван долго сидел, о чём-то думая, потом поднялся. Обошёл дом. Заглянул в мутные грязные окна. На улице светло, а там, словно вечерние сумерки. Он прищурился, пытаясь разобрать, что находится в доме, но ничего не видно. Добравшись до крыльца, осторожно поднялся по прогнившим ступеням. Медленно подошёл к двери, подёргал висевший замок, хотел было уйти, но тут вспомнил, почему-то всплыло в памяти, куда дед Николай или бабушка убирали ключ, если надолго уходили из дома. Так было принято в деревне. Оставляли ключ, не опасаясь, что кто-нибудь залезет в дом. Иван торопливо сунул руку в узкую щель над дверью и вскоре среди всякого мусора нащупал ключ. Показалось, будто для него оставили, словно знали, что он появится. Обрадовался. Покрутил в руках заржавленный ключ, рассматривая, а потом ткнул его в замочную скважину и принялся вертеть во все стороны, пытаясь открыть. Долго простоял возле двери. Уж было отчаялся, сколько лет прошло, когда замок в последний раз открывали, но тут, словно кто-то помог, и он почуял, как ключ со скрежетом медленно провернулся, и дужка едва сдвинулась с места. Иван принялся дёргать дужку замка. Потом спустился. Взял камень, несколько раз ударил по замку, и проржавевшая дужка выскочила наружу. Иван скинул щеколду, толкнул рассохшуюся дверь, визгливо заскрипела она, открываясь, и Иван шагнул в серо-тёмный сумрак веранды…

Даже сейчас веранда казалась огромной. Дед под свой рост делал её, как и двери в родном доме. Говорил, что не собирается каждый раз лоб расшибать о притолоку. И прорубил, хоть бегом бегай. Иван мотнул головой, поражаясь. Гляди ж ты, память вытаскивает наружу то, что давно забыто-перезабыто, как ему казалось. А сейчас вспомнил. Удивлённо покачивая головой, Иван остановился на веранде. Возле двери была вешалка. Несколько здоровенных гвоздей вбито в стену, а над ними полка – это Иван сделал на уроках труда. Гляди ж ты, сохранилась! Какая-то тряпка свешивается с неё. На одном гвозде висит чья-то кацавейка, внизу сморщенные опорки и почему-то стоял стакан, а рядом валялась шапка, покрытая толстым слоем пыли и вся в паутине. Иван поднял её, стряхнул, и закружилось облако пыли в тонких лучах света, а потом повесил на свободный гвоздь. В дальнем углу кучей навалено разное тряпьё, обрывки верёвок висят с потолка. Там бабушка Нина бельё сушила, если на улице были дожди. Возле окна большой стол и две скамьи вдоль стен. Летом, когда на улице было тепло, всегда кушали на веранде, и когда гости приезжали, всех за этот стол усаживали. Гляди ж ты, тоже сохранился!

Иван шагнул и ногой зацепил какую-то коробку, которая лежала возле ножки стола. Что-то выпало и прокатилось по грязному щелястому полу. Иван наклонился, поднял старое шило. Это шило деда Николая. Он был мастером на все руки. Со всей деревни приносили старую обувь, чтобы подлатал или подшил, а ближе к зиме приходили с валенками. И тогда дед Николай доставал суровые нитки, натирал их варом, но чаще вытаскивал большой кусок гудрона и натирал, а потом брался за шило и долгими вечерами просиживал в уголке, склонившись над дырявой обувью. А Иван, дождавшись, когда старик отвернётся или отвлечётся, пытался чуточку откусить от гудрона и, если удавалось, он бежал на улицу, хвастался перед друзьями и сплёвывал через щербинку, гордо посматривая на ребят.

Иван вздохнул. Да, хорошие были времена. И правда, были, а он забыл, но теперь, когда приехал в деревню, память то и дело возвращает в далёкое прошлое, когда ещё были живы дед с бабушкой и они с матерью жили в этом доме, где он родился, где прошло его детство…

– Ванюша, внучек, кушать пора, – сказала бабушка Нина и загремела чугунком. – Чать проголодался…

– Захочет – поест, а насильно не заставляй, – недовольно сказала мать. – Недавно обедали, а ты снова его пичкаешь. Пусть уроки учит!

– Ну, что вы разгалделись, как сороки? – забасил дед, распахнув дверь. – На улице слышно. А ты, Катька, попридержи язык. Как с матерью разговариваешь? Ей слово, а она два в ответ. Гляди у меня, живо всыплю по первое число. Ишь, взрослой себя почуяла! Ванька, живо за стол, а потом мне поможешь. Скворечни будем делать. Соседи попросили…

Иван невольно оглянулся. Почудилось, что голос деда рядышком прозвучал и так явственно, аж не по себе стало. Они частенько занимались скворечниками. У деда Николая в