Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

сарае был закуток, где стоял верстак, а на стене висели всякие инструменты, но Ивану нравилась лучковая пила. Название-то какое вкусное – лук, лучок! И он не мог понять, почему так назвали эту пилу, а дед посмеивался, говорил, что не от лука, который на огороде растёт, а от другого лука, где тетиву натягивают, и на этой пиле закручивают верёвку, чтобы полотно натянулось и стало жёстким и твёрдым, тогда и пилить легче. А ему всё равно казалось, что название произошло от огородного лука. Гляди ж ты, опять память вывернула давно забытые воспоминания. Дед приучал его к работе. Всегда, когда нужно было что-нибудь сделать, старик брал внука с собой. Иван, гордо посматривая по сторонам, неспешно шагал за ним. Мол, глядите, я ж у деда Николая самый главный помощник! Наверное, так и было. И скворечники делали, и забор латали, и по крыше лазили, заплаты ставили, как дед говорил, чтобы она не протекала, даже полы помогал перестилать. Пусть на подхвате был, но помогал же, а не бездельничал. И он гордился этим…

А бабушка возилась на кухоньке, на огороде копалась на грядках да стирала бельё в бане. Дела всегда были. В деревне не посидишь, тем более что бабушка не любила попусту время тратить. Всегда чем-нибудь занималась. Иван вспомнил про стиральную доску. Когда бабушка стирала, он прибегал в баню и уговаривал, чтобы разрешила с доски прокатиться, как с горки, но она не давала. Ворчала, что сломает. И всё гнала его оттуда, чтобы под ногами не путался. Это он помнил, как ни странно, а вот её лицо позабыл. Общие черты и всё на этом… А деда не забыл. Скорее всего, потому что чаще с ним был, чем дома сидел. Ивану интересно было с дедом. Он много рассказывал. Про жизнь говорил, про своих родителей, как раньше жили, чем занимались. А вот про войну не любил вспоминать. Сколько раз Иван просил рассказать, дед нахмурится и молчок. Ни слова не выдавишь. Лишь со слов бабушки знал да на ордена и медали смотрел, когда деда дома не было. А ещё запомнил, как дед доски строгал. Посадит его в уголок на старый чурбак, чтобы не мешался, сам доску положит на верстак и начинает стругать, только и слышно: вжик, вжик, вжик и из-под фуганка, закручиваясь в кольца, ползла стружка. Дед весь в стружке, даже борода была облеплена. Иван поднимет колечко, а от него смолой пахнет…

Казалось бы, память всё больше и больше открывает то, что он давно позабыл. И сейчас, по прошествии многих лет, начинает вспоминаться далёкое детство, о котором уж думать забыл, потому что вспоминать времени не было. У него было обычное детство, как у других ребят. Может, в чём-то похуже, а в другом немного лучше. Единственный внук, которого держали в строгости, но в то же время, старались исподтишка побаловать. То бабушка что-нибудь сунет, то дед с работы вернётся и тоже что-нибудь в карман положит и всё будто невзначай, словно так и должно быть. А когда в город перебрались, тяжеловато пришлось. Правда, к школе быстро привык, как и к новым друзьям. Это не деревня, где друг друга знают. А в городе столько людей, столько всего интересного вокруг, аж глаза разбегались. И в секции ходил, и в кружки записывался, где только не был, с кем только не встречался, а вот домой не торопился. Опять там очередной ухажёр или муж, как мать называла, снова приходилось слушать перебранку, а бывало до криков доходило. И если очередной муж бросал мать, она умирала. Возвращалась с работы и прямиком отправлялась на диван, весь вечер всхлипывала и слёзы вытирала. И тогда наступали голодные дни. Да ещё мать начинала придираться по пустякам. Наверное, зло срывала, что из-за него не может устроить личную жизнь. Обузой считала. Не говорила, но это было видно. Когда его забрали в армию, Иван облегчённо вздохнул, словно груз сбросил с души. И служилось легко. Даже на дембель не хотел уходить. Уж подумывал, чтобы в армии остаться, но пришло письмо, где мать сообщала, что она собирается замуж и хочет уехать на родину мужа. Ивану пришлось возвращаться домой. Дома была мать и её очередной муж. Мать расписались с мужиком. Расписались, а через неделю уехали, оставив Ивана в пустой квартире. Больше мать не приезжала и к себе не звала. Ссылалась на занятость, на семью и новые заботы. Редкие письма или открытки, ещё реже звонки. Говорила, что хорошо живёт, да голос нерадостный был. И с каждым годом всё реже и реже стала весточки присылать, а когда узнала, что Иван женился, что уже детишки бегают, что она стала бабушкой – это матери не понравилось. Резко ответила, что ещё молода, чтобы бабкой становиться. Наверное, обиделась. А вскоре вообще перестала писать. Сколько он писем отправил, сколько звонил, всё бесполезно. Если пришлёт открытку раз в год на праздник – это был праздник, а звонок, как красный день календаря. У неё была своя жизнь, в которой Ивану и его семье не нашлось места…

Вздохнув, Иван распахнул дверь и зашёл в избу. Справа печь. Ободранная, один угол развалился. Заслонка на полу, рядом чугунок стоит, а в углу банка под толстым слоем пыли и в паутине. Крышка подпола сгнила, да и сам подпол обвалился. Застывшие ходики на стене. Он помнит эти часы. Дед заводил их, а ему запрещал подходить, потому что боялся, что сломает. А Ивану так и хотелось подёргать за гирьки. Иногда, если не видели, он чуточку подтягивал одну гирьку или раскачивал, а сам прислушивался, не слышит ли дед. В горнице пусто. В углу железная кровать стоит. Даже странно, почему её не утащили. Может, тяжёлая, а может, никому не приглянулась. Рядом с изголовьем табуретка, а вторая посреди горницы. Пустая этажерка в простенке, а над ней картинка из журнала. Щелястый стол возле ободранной стены, на нём блюдце и ещё какая-то посудина. Всё грязное, в углу тенёта висят, полы вообще чернущие, а он помнил, как бабушка с косырем ползала по нему и скоблила добела, а потом ополоснёт водой и запах стоит свежий, смоляной. Сколько раз хотели покрасить полы, чтобы не мучиться, она отказывалась. Всегда говорила, что в доме должен быть чистый дух, и от полов – тоже…

Долго Иван пробыл в доме. Сидел, смотрел по сторонам и вспоминал далёкое детство, а потом вышел на улицу. Прошёлся по двору. Дверь в