Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

все дела, достанет заветный узелок, а сама выйдет ко двору, усядется на лавку и будет смотреть в синь небесную, когда ей знак подадут. И солнце вовсю будет светить, словно дорогу указывать, когда откроются пред ней небесные врата, потому что ее уже давно там ждут. И она подымется и пойдет…

– Баб Тань, что там увидела? – хохотнула босоногая Петровна, громыхая пустым ведром – на ручей направилась, что протекал позади огородов. – Что узрила, баб Тань? Свово Кольку высматриваешь, аль место подыскиваешь? Дядь Коля еще тот был ходок, как в деревне говорили! Он, наверное, молодуху себе сыскал и посмеивается, а ты всякий раз поминаешь его. И место не ищи на небесах. Там знают, кого и куда определить. Ты не торопися, все тама будем.

И хохотнула, и затряслась. Зазвякало пустое ведро в руках.

– У, охальница! – вздрогнула баба Таня. – Тока пригрелась на солнышке, а тут тебя принесло. Ты уж точно на небеса не попадешь. Будешь своим языком раскаленную сковороду лизать. У тебя не голос, а труба иерихонская. Тока и знаешь, что людей пугать. Вот погоди, Петровна, тебе точно уготовано место на самом краю, а вокруг тебя ни одного человека не будет, чтобы поменьше языком болтала. Дождешься, боженька тебя накажет, будешь сковороду лизать и корчиться. – И тут же покосилась: – Куды стопы направляешь?

– На ручей схожу, там вода слаще, – заулыбалась щербатым ртом Петровна. – Хлеб поставлю. А на этой воде хлеб высоким получается и вкусным – страсть! Я все дела переделала по хозяйству. Картоха на славу уродилася. Три дня убирали. С кулак величиной. Умотались – страсть! Теперь до нового урожая хватит, и сеструхе подмогну, и сыну-оболтусу в город отправлю, да еще останется на продажу. В этом годе опять будут ездить по дворам, менять арбузы на картошку? Возьму! Я уж несколько мешков в сараюшке держу. Жду, когда покупатели приедут. А буду капусту квасить и арбузы положу. Ох, хороша закусь да под рюмашку! – Она причмокнула и оглянулась на огород. – И остальные соседи дела переделали. Вёдро-то какое стояло – благодать! Как по заказу. Теперь зимой голова не будет болеть, что на стол поставить. Все есть и даже лишку припасла на всякий случай.

– Твоя правда, Петровна, – закивала головой бабка Таня. – Я и то дочке помогала. Ни один год так не урождалось, а нынче душа радуется глядя на запасы. Всё сделали, всё успели. А теперь мне пора и отправляться в последнюю дорогу. Видать, боженька хотел, чтобы я порадовалась напоследки. Глянь какие погоды стоят. Манят небеса, мой Коленька к себе зовет. Кажну ноченьку вижу. Присядет возле меня, а сам светлый, аж светится, и зовет. Говорит, заждался. Потянусь к нему, глаза открою, а его нет. И болит душа, и ноет…

И опять взгляд в небесную синь, словно его, Коленьку, хотела рассмотреть.

И правда, такая синева бывает лишь по ранней весне, когда небо очищается от зимних облаков, и тогда еще говорят, что новые облака рождаются, когда видят в синеве тонкие белые перышки, и сейчас то же самое. Синь над головой, что не окинуть глазом, и ни одного облачка, словно к зиме готовятся и где-нибудь за горизонтом в облачные стаи собираются, а может, новые зарождаются – студеные и снежные, которые зиму за собой приведут. Все может быть…

Петровна давно уже ушла за сладкой водой из ручья, погромыхивая пустым ведром, а баба Таня всё сидела на скамейке возле двора. Оперлась на клюку. Взгляд в землю. Порой подымет голову, посмотрит на прохожего или в синь небесную, заулыбается, а взгляд светлый и покойный, а потом снова опускает голову и думает. О чем? Да о чем еще можно думать? Конечно, о ней – о жизни, что прошла, и осталось всего ничего, но туда баба Таня не заглядывает. И так знает, что ее ждет…

Скрипнула калитка, и на улице появился крепкий старик – борода чуть ли не в пояс, длинные седые волосы и посредине пробор, рубаха до пупа расстегнута, на крепкой груди вьется черный шнурок с простеньким крестиком. Сам в пузырястых подвернутых по щиколотку штанах и босиком. А на руках держал внука в светлой рубашонке и тоже расстегнутой до пупа – в деда. Малец еще. Годика три и не более. Обнял деда за шею и гордо посматривает сверху на всех, а сам рукой придерживает ниточку и в ладошке зажал крестик, словно опасался потерять его, и все крепче прижимал к груди.

– В церкву ездил, дед Артемий? – зашепелявила Агния Носова, когда старик уселся на лавку подле двора и посадил внука на колено. – Чтой-то не видать было.

– Да, с Федором Марьиным сговорился. Малый-то устал бы, ежли на автобусе. Пока его дождешься, служба закончится. А Федор довез нас до храма. Утреннюю службу отстояли, – забасил дед Артемий. – Хорошо там, благостно! Вышли оттуда и душа радуется, словно груз невидимый с себя сбросил. Легко стало, радостно…

– Правду говоришь, дед Артемий, – снова зашепелявила беззубая соседка. – Мой начнет кулаки распускать, так я скоренько в церкву подаюсь. Напрямки быстро. Мосток проскочила, а там берегом реки до самой церкви бегу. Знаю, там не тронет. Он хоть какой распьянющий, но никогда не сунется туда. Одно спасение для меня – церква!

Взглянула в сторону соседнего села, что неподалеку виднелось, и протяжно вздохнула.

– Каждый ищет свое спасение в храме, – насупился дед Артемий. – Душу нужно спасать, тогда и бита не будешь. А то вы два сапога пара. Вместе в рюмку заглядываете, а потом мутузит тебя. Да когда же вы…

И не договорил. Надоело. Уж сколько раз на эту тему было говорено и бесполезно. Совести хватало до следующей рюмки, а потом трава не расти…

– Что, Артемий, внука приучаешь к церкви? – хохотнул тощий старик, больше похожий на скелет, обтянутый кожей, чем на человека. – И как Ванька выдержал столько – не понимаю… Чать устал, малец… – Старик протянул сухую ладонь и неловко погладил по светлым волосенкам.

Ванька испуганно глянул, покрепче прижал ладошкой крестик и неуверенно заулыбался.

– Где уж устал? – Старик прижал к себе Ваньку. – Он словно сто лет туда ходит. Служба идет, а он что-то нашептывает. На иконы уставится и взгляд не оторвет, словно что-то спрашивает у них, а может рассказывает. Оттуда пошли, а он все оглядывается, словно уходить не собирается. И дома такая же история. Носится как угорелый и вдруг останавливается перед иконами. Головенку задерет и смотрит на лики святых. Зови не зови, он не слышит. И будет стоять до тех