Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Нинка всплеснула руками.

– И никто не смеется, а на полном серьезе с тобой говорим, – забасил дед Артемий. – Ходят с Витькой, друг на дружку посматривают, приветы передают, а шагнуть навстречу опасаются. Обожглись на молоке, а дуют на воду. Давно уж за вами наблюдаем. Все подмечаем. Вот мы с бабкой и решили вас поженить, ежли у самих духа не хватает.

– А что, Нин? – взглянула баба Настя. – Ты девка сурьезная и хозяйственная. И Витьки рукастый. А что с вами произошло, так не вы же в этом виноваты. Рано себя хороните. Живите, детишек рожайте. А если Ванечка лишним окажется, так мы его сами…

– Да разве ребенок может быть лишним? – вскинулась Нинка Лопырева. – Я же Ванечку с пеленок нянькала. Каждую родинку на нем знаю. Дети в радость даются, а вы – лишний… – И вскочила, сдернула платок с головы, мотнула гривой, скрывая покрасневшее лицо, и заторопилась по улице, где медленно шло стадо, и протяжно закричала: – Зорька! Зорька! Айда домой, моя хорошая!

Пестрая корова услышала ее голос, замычала в ответ, мол, вот она я. Отделилась от стада и неторопливо зашагала к соседнему двору. Пара овечек, путаясь под ногами, кинулась вслед.

– Вот и сговорились, как мне кажется, – сказал дед Артемий. – О, девка боевая! Витька вернется, обязательно сватать пойдем. Пора своим домом жить, а не по общагам шляться и щастье искать…

– Да разве сговорились? – всплеснула руками баба Настя. – Напугал девку зазря. Сиганула от нас, будто наскипидаренная. За версту будет обходить наш двор. Это ты понапридумывал, черт знает что, а теперь отдувайся. Ладно, если бы они гуляли, сами сговорились, тогда и…

– И мы не гуляли, а жизнь прожили, детей народили и на ноги поставили, – перебил дед Артемий. – Витька – последышек. Его жальче, чем других. И Нинка такая, что любая хозяйка позавидует. Ведь видим, по одной тропке идут и тянутся друг к дружке, а шагнуть боятся, потому что обожглись.

– Мало ли что мы видим, – заворчала баба Настя. – А вдруг заартачатся? Я не про сына говорю, а про Нинку. Она – девка видная. Ей за прынца нужно выходить, а не за нашего…

И не договорила. Махнула рукой и завздыхала.

– Никшни, бабка, – поднялся дед Артемий, приложил руку и посмотрел на заходящее солнце и синь небесную и бездонную, что раскинулась над головой. – Я знаю, что говорю. Эх, поглянь, какие погоды стоят! Сами небеса велят свадьбу играть. Готовь наряды, Настасьюшка. Гулять будем! Нутром чую…

Он еще раз взглянул в синь бездонную, потом посмотрел на соседний двор, откуда доносился голос Нинки Лопыревой, и неторопливо зашагал домой.

А над деревней догорал закат…

Малая родина

Павел Иванович поставил сумку и присел на стул. Это привычка из далекого детства, когда с родителями ездил в райцентр за сорок верст от родного дома. Редко случались поездки, и поэтому к ним готовились основательно. Родители за несколько дней до поездки начинали объяснять сыновьям, что нужно сделать по хозяйству. Строго-настрого запрещали разводить огонь, велели глаз не спускать с младших, потому что они – эти пострелята, не успеешь глазом моргнуть, как что-нибудь натворят или в речке утонут. И если утонут, пусть не возвращаются домой. Ну а ежели они не успеют вернуться до стада, тогда тетка Марья прибежит, встретит корову Звездочку, вы поможете загнать овечек, а потом она покормит вас. И опять повторяли, чтобы никуда со двора не отлучались, иначе получат нагоняй. Хмурились, взглянув на них, и грозили пальцами. И перед отъездом они задумчиво осматривались по сторонам, всё ли сказали сорванцам, присаживались на лавку, и Павел рядом пристраивался. Повздыхав, словно уезжали надолго и, потоптавшись возле двери, перешагивали порог и направлялись к дороге…

Так и сейчас было. Павел завздыхал, потоптался и присел, осматривая холостяцкую квартиру. Окинул взглядом окна, все ли закрыты, невольно вытянул шею, пытаясь заглянуть в кухню, повернул ли кран на газовой трубе и прислушался, не шумит ли вода. Поднялся. Опять вздохнул, словно уезжал на долгое время, хотя намеревался вернуться дня через три-четыре – это крайний срок, а в лучшем случае, хотел управиться за день-другой. Поднял сумку, вышел, закрыл замок на два оборота и стал спускаться по лестнице.

Он решил съездить в родную деревню, где не был лет двадцать, а может, и поболее того. Приезжал, чтобы с родителями попрощаться. Они на старости лет надумали к младшему сыну перебраться. Давно велись разговоры, но как-то отрывками, а может, Павел не прислушивался, мимо ушей пропускал, мол, Васенька к себе зовет, он живет кум королю сват министру, не то что мы в деревне. Работы нет, магазин закрылся, за спичками тащись в такую даль, а если захвораешь, быстрее помрешь, чем врача дождешься. Умные люди давно укатили из деревни и живут припеваючи. Вот и мы уедем. Хоть на старости лет по-человечески заживем, как сыр в масле будем кататься. Павел думал, что они просто мечтают, как мечтают все люди, чтобы бросить все дела и уехать на край света и зажить как в сказке. Ан нет, не мечтали – эти разговоры правдой оказались. Всё-таки решили к младшенькому податься. И дом большой, всем места хватит, и живет, что позавидовать можно, а его жена – это настоящий ангел и… И много было этих доводов, что лучше уехать туда, чем до последнего дня своего жить в родной деревне. Что с нами случись, и похоронить некому. Все же разъехались и носа не кажете. А мы уж у Васеньки свой век скоротаем. Давно к себе зовет. Сказали, словно точку поставили, и стали собираться в дорогу. Что можно продали, что-то раздали, но всю обстановку в доме оставили. Так, на всякий случай… Они уехали, а теперь в деревне никого из близких родных не осталось, чтобы вот так приехать и остаться у них на день-другой. И поэтому Павел перестал ездить в деревню. Не к кому, да и незачем…

Всё меньше и меньше оставалось жителей в деревне. Много таких деревень по стране, как его Петровка, которые обнищали и захирели, из которых молодежь уезжала учиться и навсегда оставалась в городе, а за ними родители потянулись, потому что в городах жизнь полегче казалась. И все эти деревни и села похожи друг на дружку. А кто остался в них, тому