Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

ехать некуда и незачем, потому что годы не те, чтобы менять уклад жизни. Но главное – ехать не к кому. Вот и остались в деревне, чтобы свой век докуковать. Но пока еще теплится жизнь в этих деревнях, не угасает…

Павел вздохнул, вспоминая деревню. Многие из ребят, кто уезжал учиться или после службы в армии, не возвращались в родные деревни. Одни оставались там, где проходили службу, а другие оседали в городах, где учились. Женились, выходили замуж, создавая семьи, а в деревню ездили, чтобы родителям помочь, да и то не всегда, а лишь в свободное время, которого, как обычно, катастрофически не хватало, потому что у всех были семьи, а у многих уже бегали ребятишки. И получалось, а может, так и должно быть в этом мире, что на первом месте была своя семья, а родители и родной дом, где они родились, откуда выпорхнули в новую жизнь, – это уже на заднем плане. Да, скорее всего, так и есть.

Младший братишка, Васька, решил остаться, где служил. Жизнь понравилась на берегах великой реки, про которую песни слагали, а он, редкий раз приезжая в деревню, хвастался фотографиями своего домика на окраине старинного городка, чуть ли не на берегу реки. Спокойная размеренная жизнь, никакой суеты и люди приветливые. Живи и радуйся.

Васька остался в тех краях. Женился. Ребятишки пошли. Работа хорошая. Своё хозяйство. Огурчики и помидорчики, яблочки и слива, а малинки и всякой ягоды столько, что не успеваешь варенье варить да настойки делать. А рыба такая водится, что рук не хватит, чтобы её показать, и раздвигал длинные ручищи в стороны. Родителей уговаривал, чтобы к нему перебрались. Дом просторный. Места всем хватит. Садик и огородик есть. Всякой живности полно. Неподалеку лес, где ягод и грибов полным-полно. Говорил родителям, хватит, наработались. Пора и отдохнуть. С внучатами нянькайтесь, уму-разуму учите. Не в няньки зову, а чтобы отдохнули на старости лет. Ничего не заставлю делать. Живите как на курорте. Можете гулять, а если хотите в тишине посидеть, вон стоит лавочка на обрыве. Я специально поставил её. Сидишь, смотришь, и такой простор открывается, аж дух захватывает. Мы с женой всегда там отдыхаем. А что жена? Моя благоверная самая что ни на есть наилучшая, которая будет родителей любить и почитать. И получилось, что из всех детей, а в семье было пятеро сыновей, родители выбрали младшенького. Последышек всегда роднее, чем другие дети. Можно было в деревне докуковать свой век, но колхоз развалился, работы не было, даже в магазин приходилось тащиться в соседнее село, летом еще ладно, а вот зимою не находишься, и на одном хозяйстве не протянешь. И местные жители стали потихонечку уезжать из деревни. Одни продавали свои дома и считали, что им повезло, что нашелся дурачок, который избу взял, а другим приходилось бросать. Некоторые уезжали не задумываясь, потому что надеялись на завтрашнюю светлую жизнь, а иным горько было расставаться с родными местами, но никуда не денешься, нужно устраивать свою жизнь. Перебирались в райцентр, в соседний совхоз, где еще была работа, но многие подавались в города, где, как казалось, жизнь другая, более легкая, ничегонеделающая, да и денег куда больше платят, чем в деревне получали. И уезжали, бросая годами нажитое добро, но главное – отрывались от своих корней, забывая родные места.

И родители Павла уехали, а дом оставили сыновьям. Сказали, двери дома для всех открыты. Живите, сколько душе угодно. Ну а кто вздумает вернуться, тому и дом достанется. Правда, дом – это громко сказано. Изба. Пусть не старая, но уже далеко не новая. Там прошло детство, там они в школе учились. А потом, как многие из деревни… Да что говорить, как вся молодежь, Павел, а следом за ним и братья перебрались в город. И началась жизнь как у многих. Павел отучился в училище и по направлению поступил в техникум, а после защиты диплома по распределению попал на завод. Потом была армия. И, демобилизовавшись, он поехал не в деревню, где ждали родители, а вернулся в город и снова пришел на свой завод. Жизнь вошла в свое русло, словно он всю жизнь в городе прожил, и незаметно стала стираться деревня из памяти. У него не было тяги к родному дому, как в кино показывают или в книгах пишут. Не было этой самой тоски по родному дому, так будет поточнее сказано. Может потому, что уехал рано и сразу вписался в городскую жизнь, которая стала для него куда ближе, чем деревенская. Новые друзья, учеба, а студенческие годы – это самое веселое и прекрасное время, а следом армия и завод сделали своё дело, и Павел чаще думал про город, чем вспоминал деревню и родителей. Почему же, он не забывал родителей, изредка ездил в деревню. Женился. Родился сын. Павел стал брать сынка с собой, чтобы свежим воздухом подышал, молочка парного попил, фрукты-ягоды покушал. Жена отмахивалась от деревни. Всегда занята, всегда времени не было. И оставалась дома. Павел не знал, что сыграло, его поездки в деревню, а может, еще что-нибудь, но однажды жена собрала вещи и ушла. Свою первую любовь встретила. Снова искра пробежала между ними, да такая, что пламенем полыхнула. Она бросила мужа и сына и укатила с этой первой любовью на край света. И пропала. Ни одной весточки от нее не получил. Ни разу не поинтересовалась сыном. Видать, первая любовь затмила собою всё, даже чувство материнской любви. По-черному запил Павел. Не то что с горя, от обиды запил. Всё для жены делал, чуть ли не на руках носил, не пьянствовал и не буянил, как другие, а она подхватилась и умчалась со своим ухажером. Смотреть-то не на что, от горшка два вершка, ни рожи ни кожи, как про него говорили, а она с ним… Почему? Вот и пойми женскую душу.

Отец пытался поговорить с сыном, когда он запил, а потом махнул рукой. Сказал, что шелуха сама отпадет и Пашка вернется к нормальной жизни. И правда, пить бросил, но глубоко внутри обида осталась. Возненавидел всех баб. Но пришлось спрятать её – эту обиду, когда на маленького сына посмотрел. Ну и ладно, пусть укатила, а сын-то с ним остался, решил Павел. Нужно было его воспитывать, на ноги ставить. Это бабе полегче, а мужику – ох как тяжело воспитывать ребенка! Особенно первые годы, но потом втянулся. Были женщины, а как без них-то? Он не монах,