Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

и чаще стал в рюмку заглядывать. Жена с детьми пыталась ему помочь, а его не остановить было. Стал руки распускать. Пьяный вернется и начинал над женой изгаляться. Терпела. С синяками ходила. От детей скрывала. И на сына кидался с кулаками, а пределом стало, когда дочку ударил. И жена не выдержала. Разошлись. Ему досталась комнатушка на хозяев. За ум бы взяться, а он наплевал на всех. На весь свет обиделся. С работы выгнали. Запил не просыхая. И допился. Остался без квартиры. А кому он нужен? Дети на порог не пустили. К жене пошел, она от ворот поворот показала. Натерпелась. Выгнала. Он стал кочевать от брата к брату. Вспомнил, что братья есть. У одного пожил. В душу нагадил. У другого побыл, и тоже со скандалом его выпроводили. А Павел не стал дожидаться. Сгрёб его в охапку и в деревню увез. Немного навел порядок в родительском доме и оставил жить там. Все вздохнули с облегчением. Думали, пристроили брата. Ан нет, радость была недолгой. Уснул с папироской. Пьяный был. Так полыхнуло, даже соседний дом сгорел. Ладно, в нем никто не жил. А он, сволочь этакий, успел выскочить. В чем был, в том и смотался. А куда – никто не знает. Видели, что он на попутку садился. Потом говорили, будто в соседнем районе милостыню собирал. Возле магазина сидел с протянутой рукой, а потом исчез. И всё. Ни слуху ни духу от него. Сколько искали, но бесполезно. Может, где-нибудь пристроился и живет, а может, давно на свете нет…

Одолели сны, в которых Павел возвращался в далекое прошлое, о котором уж давно забыл, а оно с каждым разом всё настойчивее стало о себе напоминать. То одно промелькнет в снах, то другое. Дом увидит или двор до мельчайших подробностей. Даже собаку Альму вспомнил, которая с отцом скотину пасла. Умная была собака, послушная. Лишний раз не гавкнет, во двор пустит, а обратно не выпустит. Бывало, усядется возле чужака и с места не даст сдвинуться, пока кто-нибудь из своих не появится. Умная была. И детей любила. Бывало, младший братишка, Васька, верхом на ней ездил, в пасть руку совал, чтобы за язык поймать, а Альма только хвостом виляла и всё норовила в лицо лизнуть, а братишка заливался…

Да, многое приходило в сновидениях. Словно опять в детство возвращался, и снова начиналась жизнь по второму кругу. И ведь, зараза, всплывает такое, о чем уж давно забыл, а тут приснится. Утром башкой трясешь, что же ты, память человечья, со мной делаешь? Притаилась на долгие годы, а сейчас напоминаешь о себе и преподносишь такие сюрпризы, аж диву даешься, откуда они взялись-то. Проснулась и покоя не даёшь. Тревожишь и тревожишь душу…

Павел взглянул в окно. Почти полдень, а они еще не добрались. Дорога в колдобинах. Лето дождливое. Машины всю дорогу поразбивали. Автобус ехал медленно. Если встанет по дороге, потом не доберешься. Попутки то и дело шныряют, но не останавливаются. Пролетят мимо, обдадут потоком воды из лужи, и пока приходишь в себя после грязного душа, их уже след простыл. Автобус неторопливо объезжал рытвины, притормаживал, а потом медленно набирал скорость, чтобы снова перед возникшей ямой притормозить. И так всю дорогу. Он запахнул куртку, прислонился к окну и закрыл глаза.

– Павлик, Пашка, поднимайся, пора домой, – едва слышно раздался над ухом голос отца. – Скоро солнце встанет, а ты дрыхнешь.

И хрипловатый смешок донесся.

Павел вскинулся и вздрогнул. Оглянулся и нахмурился. Видать, задремал в автобусе. Гляди ж ты, даже здесь приснилось, как ходили с отцом на рыбалку. Бывало, с вечера отец брался за дела. Павел помогал ему. Изо всех сил старался. По пятам за отцом ходил. Всё делать приходилось. И навоз убирали, на старом корыте за сарай вывозили и в кучу укладывали. Забор подправляли, и песок возили, глину из оврага привозили. Нужно баньку подмазать да печка местами облетела, тоже мазануть нужно, а еще…

Они отправлялись на рыбалку, когда солнце скрывалось за горой. Брали узелок с едой – это на всякий случай, бутылку молока, Павел прихватывал пук удилишек, через плечо вешал брезентовый подсумок с крючками, леской и всякой мелочевкой, без которой не обойтись на рыбалке, набрасывали на плечи старые фуфайки, чтобы ночью не замерзнуть, и неторопливо спускались по меже между огородами к речке. И Павел неторопливо шагал рядом с отцом, с гордостью поглядывая по сторонам. А как же! Он же с батей на рыбалку отправился! Редкий мальчишка мог похвастаться этим. Весь вечер готовились, а еще всю ночь будут сидеть. И сидели. На берегу отец разводил костер. Костер на рыбалке – это первое дело, как он говорил. Дрова всегда под рукой были. Разведет. Рогульки воткнет. Котелок повесит. А как без ухи на рыбалке? Нельзя! Пока было светло, налавливали мелочевки: плотвичек, окунишек да верховок. Отец чистил рыбу, чуточку картошки, лук и прочую мелочь. Он не торопился. Словно специально время тянут, а Павлу было невтерпеж. Подгонял батю. Главное – это не количество пойманной рыбы, а ожидание возле костра. Отец садился на камень, доставал сигареты, исподтишка посмеиваясь над ерзающим сыном. Закуривал. И, выждав долгую паузу, начинал о чем-нибудь рассказывать, а Павел пристраивался возле костра, обхватывал руками колени и застывал, слушая отцовские рассказы. А бывало, не дожидался ухи и не замечал, как засыпал на берегу. Утром, едва начинало светать, отец поднимал его, ставил перед ним кружку с пахучим чаем, совал в руки лепешку, испеченную матерью, а потом, дождавшись, когда он съест, протягивал кукан с пойманной рыбой, какую успевал наловить, пока Павел спал, сам подхватывал котелок с ухой, и они возвращались домой…

И вот такая ничего не значащая мелочь стала донимать его ночами. Ну что такого в этой рыбалке? Не счесть, сколько раз ездил с друзьями по рыбалкам за долгую жизнь. Везде побывал. На реках ловил, на озерах, даже на море рыбачил. Казалось бы, привык, а простая удочка с пробковым поплавком из детства покоя не дает. Он уж думать забыл про нее, а она приходит во сне и бередит душу своими воспоминаниями. И на душе становилось как-то неспокойно, что ли… Утром глаза откроет, а сам еще в снах находится, и опять всплывают картинки далекого прошлого, и снова начинала болеть душа…

А однажды отец, возвращаясь с рыбалки, остановился в кустах и приложил палец к губам, мол, молчи и слушай. Павел остановился. Завертел головой. Сначала не понял, что слушать-то, а