Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Промелькнула жизнь и оказалось, что один в ней остался. У сына своя семья, а он остался на склоне лет один в четырех стенах. Ради чего жил на этом свете? Наверное, ради своей работы, где готов был дневать и ночевать, но приходилось бежать домой, где его ждал сын, которого воспитывал один, а сейчас… Он пожал плечами. Сейчас некуда торопиться. На пенсию вышел. С утра и до вечера четыре стены и окно перед глазами, а за ним больничный двор. Выйдет на улицу. С такими же пенсионерами поиграет в домино, сходит в магазин за продуктами, вернется и снова сидит в четырех стенах и весь вечер таращится в телевизор. Вот и получается, что всю жизнь бежал сломя голову, чтобы в конце пути оказаться в четырех стенах.

Павел чертыхнулся, думая про жизнь. Вот уж радость великая, что сидит дома и никуда носа не кажет. Ездить некуда. Братьев много, а всё общение к письмам и открыткам сводится. Привет, брат! Привет! Как дела? Всё нормально. А у тебя? Тоже пойдет. Вот и ладушки. Вот и вся переписка. На пенсию вышел, и друзья незаметно стали исчезать. Вот и получилось, что в конце жизни остался один и не знает, чем заняться. День прошел, он радуется. А ночью закроет глаза и снова деревня напоминает о себе. Поднимется и курит одну за другой. И так до утра мается со своим одиночеством и снами. А соседи живут. Слышно, как переругиваются между собой или что-нибудь рассказывают, а там ребенок плачет, откуда-то смех донесся. Даже за столом веселее ложкой работать, ежли кто-то рядышком сидит, а он один-одинешенек… Сын не вернется домой. Семья, дети, хорошая работа. Пусть живет. Павел вздохнул. Может, у него жизнь по-другому сложится.

Павел приостановился и закурил. И правда, как-то не заметил, что жизнь пролетела. Вон газеты читаешь и удивляешься, старики ведут активный образ жизни. А задумаешься, в чем заключается эта активность? В том, что раз в месяц встречаются у кого-нибудь дома или в каком-нибудь клубе и пьют чай, пока из ушей не польется. Это образ жизни? Ну в школу сходят, беседу проведут, а школьники зевают от скуки. И опять-таки возьми… Беседу проводят – это своё прошлое вспоминают, когда в них нуждались, а потом взяли и отправили на пенсию. Поэтому тоска заедает, что никому не нужны и оттого готовы на всё, лишь бы с кем-нибудь поговорить, кого-нибудь увидеть, а дома в четырех стенах сам с собой начнешь разговаривать или от тоски помрешь. И всё-таки активный образ жизни – это не чаепитие и пустые воспоминания, а что-то другое…

Павел ругнулся. Стоит задуматься, как всякие мысли в башку лезут, никакого покоя от них нет. Ну ходят старики чай пить, ну и пусть ходят, а ему-то какое дело. У них своя жизнь, у него своя. Ну не получается привыкнуть к этому бездейству. Никак не получается! Человек, как деталька в огромном механизме. Пока работает, он – эта деталька, всем нужен, а подойдет время, его отправляют на пенсию, потому что он – эта деталька, износился. И человек, привыкший к труду, попадает в бездействие и не может найти себя, чем заняться. Столько времени свободного появляется, что человек теряется. И Павел растерялся, когда на пенсию отправили. А еще сны одолели. Вообще никакого покоя от них. Не успеет глаза закрыть, вроде еще не уснул и даже не задремал, а перед глазами, словно мозаика закружилась, так и мелькают картинки из прошлого, так и тревожат душу. Плюнешь, поднимешься и куришь до утра, раскладывая эти сны по полочкам.

Павел остановился. Некуда торопиться. Вот она – деревня, и он здесь же. Павел закурил. Отошел на обочину, заросшую травой. Поставил сумку. Рядом присел. Курил, посматривая по сторонам. Иногда хмурился, но чаще задумчиво смотрел на деревню. Вернее сказать, на то, что осталось от некогда большой деревни. Здесь дом. Там дом. А тут печная труба видна, а вон там крыша провалилась и только стропила заметны среди кустов. А здесь вообще несколько домов, как корова языком слизнула. Правда, деревня стала похожа на стариковские зубы. Если ночью пройти по деревне, можно заблудиться. Кусты и деревья заполонили округу. Раньше березки возле домов росли. Хорошо было, а сейчас повсюду разрослись. Березовая роща, а не деревня. Так, кое-где крыши домов виднеются и всё на этом.

Павел хотел было достать бутерброд, но раздумал. Вытащил бутылку с водой. Отпил. Поднялся. Потоптался, не зная, куда податься, а потом махнул рукой и напрямую направился к ближайшему дому.

– Эй, есть кто живой! – крикнул Павел и заглянул во двор, где в пыли копошились две-три курицы, и снова повторил: – Эй, кто-нибудь…

Но стояла тишина.

Потоптавшись, Павел растерянно оглянулся, не зная, куда податься. Он уже не раз пожалел, что решил съездить в деревню. Чем ближе деревня, тем меньше хотелось видеть её. В такую даль тащился, а для чего и сам не знал. Видите ли, ностальгия замучила, пожелал на малую родину взглянуть. Вот и посмотрел. В душе пустота, ни одна поджилочка не дрогнула, когда вышел на остановке. Деревня как вымерла. Это раньше можно было в любой дом зайти и тебя никто не выгонит, а наоборот, накормят-напоят и спать уложат. А теперь на порог не пустят. Мало того, собак спустят, если сунешься без спроса. Наверное, жизнь такая наступила – собачья… И зачем только приехал? Павел мотнул головой. Чертыхнулся. Оглянулся. Подошел к лавке, что была возле забора, и присел. Поставил сумку рядышком. Закурил. И опять ругнулся на себя. Ишь ты, расчувствовался, сны стал видеть про малую родину, о которой уж думать забыл, а тут детство стало сниться, и у него душа растаяла. Потянуло на родину. На нее посмотреть и в душу заглянуть, чтобы понять, почему его тянет сюда. Приехал, а внутри пусто. Нет, не пусто, а тяжелый груз стал давить, что зря прикатил. Какая к чертовой матери родина, ежли здесь и корней-то не осталось! Братья разъехались в разные стороны и носа не кажут в деревню. Вот тебе и малая родина, называется! Родители свой век доживали у младшего сына за тридевять земель и там же лежат в сырой земле. Есть родственники, но такие дальние, что родниться не желают. Седьмая вода на киселе. Вот и получается, что была семья да вся вышла. Даже на кладбище не сходишь. Нет родных могилок-то. Все родственники по бескрайним просторам страны разбросаны. Там лежат, тут покоятся, еще в том краю