Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

похоронены и еще где-то… А где, он не помнил. Знал по письмам и всё на этом. А в родной деревне никого. Ни единой души… Это что ж получается? Павел нахмурился. Выходит, один на белом свете остался? Да ну-у… Он невольно махнул рукой. Есть братья. Пусть в разных городах живут, но всё же есть. И сын живет на Волге-матушке! У него семья. Дети растут. Два сорванца. А он сидит тут и расстраивается, что один как перст остался на всём белом свете. Ан нет! Вон еще сколько родни, если всех пересчитать, а то, что не общаются… Наверное, жизнь такая стала – необщительная. Каждый своей семьей живет. Мой дом – моя крепость, в которую никого не пустят. И правильно сделают, что не пустят. Советчиков много, а семья одна…

Павел зачертыхался. О, до чего договорился, сразу и не разберешь! Опять сунулся за сигаретой. И задымил густо, быстро – зло. Зря приехал. Да бог с ней – этой малой родиной! Пусть бы снилась. Хоть какие-никакие сны повидал бы, чем спать вполглаза. Привык мало спать. Жизнь долгая, а сны короткие. Не успеешь голову на подушку приклонить, вроде еще не уснул, а уже глаза открываешь и таращишься во тьме на светящееся табло часов. Как бы ни проспать. Ладно, на работу не проспать, но сейчас некуда торопиться. Один как перст. Валяйся круглосуточно на кровати, и никто тебе слова не скажет. Хоть залежись, хоть на голове стой, а всё равно никому не нужен. Можно, конечно, в гости съездить. Ну, недельку-другую пожить у братьев или сына, а потом всё равно придется возвращаться. У каждого свои семьи и в них свои законы. Везде свои порядки. Если приехал в гости, будь гостем и никем более, а то быстро от ворот поворот получишь. Он тоже бы в своем доме никому не позволил командовать, даже своему сыну. Никому, потому что он хозяин в доме, а они гости и должны остаться гостями. И вообще, чем меньше гость задерживается в доме, чем реже встречаешься, тем он дороже, а если чуть задержался или почаще стал приезжать, уже начинает надоедать. Это жизнь, и никуда от нее не денешься.

– Тьфу ты! – Павел сплюнул и растер плевок. – Вот лезет в бошку всякая ерунда и ворочаешь её с места на место. Аж мозги опухли! Тоже мне, гость нашелся. И, правда, незваный гость на малой родине. Хе-х!

Мотнул головой и сгорбился, пригорюнившись. Недолго просидел, поднялся. Покрутил головой, вспоминая, а потом направился в сторону дальнего холма, на котором виднелся березовый колок, решив по дороге завернуть к родному дому.

Он шагал, поглядывая под ноги. Вздрагивал, когда кидалась под ноги чья-нибудь собачонка, лаяла на него, а потом, повиливая хвостом, трусила следом за ним и отставала, скрывшись в каком-нибудь проулке или на заросшем пустыре. Редкий гогот гусей, чаще было слышно квохтанье кур или протяжные голоса петухов, а вот людские голоса не слышно. Изредка откуда-то издалека донесется голос, а прислушаешься – показалось. Может, ветер балует в покинутых домах, поскрипывая ставнями или посвистывая в пустых оконных проемах, – кто знает. Деревня словно вымерла. Тишина. А раньше только и раздавались голоса да шум тракторов или машин. А уж на праздник тем более деревня гуляла. У них любили отмечать праздники. Пусть не всей деревней, а небольшими компаниями собирались на берегу речки, если было тепло и начиналось гуляние. Особенно Первомай и День Победы отмечали. Ух, на всю Ивановскую гуляли. С песнями, с плясками! А бывало, мужики перепьют, до кулаков дело доходило. Но тут же мирились, и глядишь, уже вместе сидят, стопки поднимают. А вечером, когда уставали, над рекою разносились песни. Разные пели: грустные и веселые, старинные и современные. На улице темно и в темноте разносились песни, и казалось, словно вся деревня запела. Вышла на берег реки и запела. И слаженно так, душевно. А сейчас… А сейчас тишина, как будто деревня вымерла. А может и правда, что вымерла…

Над головой ровный шум берез. Вроде сумрак, но в то же время свет призрачный, зеленоватый. Повсюду оградки, холмики. Где-то кресты видны, а в других местах памятники, а у некоторых вообще ничего не осталось. Лишь холмик напоминает, что здесь чья-то могилка, но пройдет немного времени, и холмик сравняется с землей, и тогда никто не узнает, что в этом месте покоится человек.

Павел приостановился, осматриваясь. Он долго сидел возле своего дома, от которого одни головешки остались. Курил, вспоминая детство, братьев и родителей, и ждал, что душа заноет, появится эта тяга к родному дому, к своей малой родине, как говорят. И не дождался… Не было её – этой тяги, как не было и самой тоски по родине. Как же так? Во сне приходит, а наяву нет. Говорят и пишут много, а на деле всё наоборот получается. Павел вздохнул, еще раз взглянул на заросший двор, где в человеческий рост разрослись сорняки, а потом направился к березовому колку, где было деревенское кладбище. Вроде некого проведывать, все родные могилки поразбросаны по необъятной стране, а он всё равно пришел. Сам не знал, почему потянуло сюда. Тишина и покой, а может, думы одолели, и захотелось уединения. Не простого уединения где-нибудь в темном уголке городского парка, а мимо движется людской поток, а вот такого, как на этом кладбище, где никто не помешает, где не услышишь громкие голоса, здесь даже птицы вполголоса поют, словно опасаются нарушить тишину. Да, можно было бы на городское кладбище съездить, но там суета. Ох какая суета! Кажется, последние минуты перед расставанием и не нужно торопиться, а надо как бы задержать эти мгновения, растянуть их перед прощанием, но получается наоборот. Не успеют привезти, торопятся побыстрее отпеть. Молитвы читают, как из пулемета строчат. Еще свечки не погасли, уже подхватывают домовину и чуть ли не бегом мчатся к могиле. Второпях попрощались, торопливо засыпали, крест воткнули с оградкой, и не успеешь оглянуться, как процессия направилась к выходу – поминать надо. И так каждый день. И так несколько раз в день…

Он, осторожно ступая по высокой траве, обошел кладбище. Вроде деревня небольшая, а холмиков-то сколько! Павел бродил по кладбищу, вчитывался в едва различимые фамилии на табличках, всматривался в поблекшие фотографии и хмурился. Никого не узнавал. Вроде все свои – деревенские, а гляди ж ты, даже на лицо не мог вспомнить. Как же так, а? Родная деревня, а он не чувствовал влечения к дому.