Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Он весело захекал. По лицу пробежали мелкие морщинки.

Павел тоже хмыкнул. И правда, старик был похож на гриб. Такой же низенький, плотный и круглый, с короткими ручками и ножками. Казалось, надень на него широкополую шляпу и не отличишь от гриба. Боровик, как есть – боровик! И опять захмыкал.

– А что тебя занесло в наши края? – с любопытством посмотрел Матвеич. – Мы к вниманию не привыкшие. В основном тут старичьё живёт, а молодых по пальцам пересчитаешь, но и они тока ночевать появляются. Работы нет, так мотаются в райцентр или в соседнюю Козулиху. Затемно уезжают и в темноте возвращаются. – И опять сказал: – Так что ж тебя занесло к нам, аль какая нужда приключилась, а?

– Я родом отсюда, – пожал плечами Павел, нахмурившись, посмотрел на Матвеича. – Сам в город подался после школы и до сих пор там живу, а родители отсюда родом. К ним ездил, пока они к младшему не перебрались. А тебя не знаю…

И снова пожал плечами.

– Так это… – старичок-боровичок напнулся. – Не я один сюда перебрался. Если разобраться, я тоже местный. Меня на свете не было, родители в город переехали. Я уже в городе родился. А старший брат с сестрой тутошние. Может, слышал Варавиных? Здесь много родственников было. Полдеревни и все – Варавины – это наша родня. Потом родители вздумали в другой город переехать. А следом еще переезд. И кочевали из города в город. Они строителями были. Наверное, поэтому разъезжали по стране. Родители частенько вспоминали деревню. Усядутся вечером, достанут с десяток-другой фотографий, стопочку писем от родни и начинаются воспоминания, а у самих глаза на мокром месте. Скучали по деревне, но возвращаться не хотели. Отец говорил, мы заводы строим и фабрики, а хлеб сеют другие. Каждый должен заниматься своим делом. Они не вернулись в деревню. И старшие брат с сестрой не захотели сюда ехать. А меня так и подмывало в деревне побывать, да времени не было, пока работал. Но получилось, что на старости лет остался один-одинешенек. Так вышло… – Он повторил и запнулся, нахмурившись. Было видно, что не хотел на эту тему разговаривать. – Затосковал в четырех стенах. Не с кем слово перемолвить. Весь день дома сидишь, как в клетке. Разбирал старье и увидел фотографии. От родителей остались. Весь вечер просидел, рассматривая. А потом задумался, а не съездить ли мне туда, не посмотреть ли мне на деревню, о которой родители вспоминали, а возвращаться не захотели. Раз приехал сюда, другой раз и третий… Всё присматривался, по деревне ходил, с соседями разговаривал, а заодно приценялся. Потом сторговал избу и перебрался. Да вот… А что в городе делать? Бетон, кирпич и стекло, и народищу, что не протолкнешься. И так всю жизнь. А тут тебе и речка, и огородик с садиком под боком, и соловьи поют-заливаются, а глянешь по сторонам – простор-то какой, аж дух занимается, и люди не чета городским. А в городе четыре стены. В окно выглянешь или с балкона посмотришь, а везде стены и стены, и ни одного просвета. Выйдешь на улицу. Народищу много, а поздороваться не с кем. Вроде вместе живем, а все чужие. Идут мимо, словно впервые тебя видят. А здесь благодать! Да-а… – Он обвел рукой окоём. – К одному соседу загляну, к другому… Там помогу, здесь подтащу, а этому подскажу, а тому дрова привезем или копешку сена притартаем. Ко мне прибегают и тоже помогают, если есть надобность. Так и живем, друг дружке помогая… Всю жизнь в городе прожил, а когда сюда перебрался, мысли одолевали, что не выдержу, не приживусь, обратно умотаю. Думал, тосковать начну в глуши-то. Ага, как же! Живу, словно тыщу лет здесь прожил, и про город не вспоминаю. Жалею, что раньше сюда не перебрался. Зря время в городе терял. Да провались они в тартарары – эти каменные лабиринты! – И взмахнул коротенькой рукой, а потом сказал: – Слышь, Иваныч, а тебя каким ветром занесло? Тоже решил осесть на старости лет? Могу подсказать, у кого избу сторговать. Вон, наш Назар Климентьев вздумал в город перебираться. Дурак! Ох, какой дурень! Хоть бы башкой подумал, кому он нужен там. Ну и что, что дочка живет. Так у нее есть муж и куча ребятишек. Здесь кум королю, хочу лежу, хочу гопака спляшу, а там с утра и до ночи колготня в тесной квартире и суета – ни посидеть, ни полежать, а на улицу выйдешь, башкой крути во все стороны, лишь бы под машину не попасть. А он собрался… Дурак! – в сердцах сказал старик и махнул рукой.

Павел посмотрел на него, а сам задумался над словами Боровика. Как же так, Матвеич родился и всю жизнь в городе прожил, деревню в глаза не видел и деревенскую жизнь изнутри не знает, а приехал и остался, да еще радуется. А чему радоваться – этой непролазной грязи или деревенские просторы понравились? И опять пожал плечами.

– Да я… – Павел запнулся и снова пожал плечами. – Даже не знаю, как сказать-то… Молодым был, радовался, что в город перебрался. Казалось, словно в другой мир попал. Думал, так и должно быть. И особо над этим не задумывался. Некогда было. Всю жизнь проработал на заводе, а на пенсию вышел, покоя не стало. Не поверишь, Матвеич, сны замучили. Деревня снится. Всю душу вымотала. Вот и приехал сюда, чтобы с душой разобраться, чтобы понять, что это такое – малая родина, почему её не только видеть, но и слышать ничего не хочу про деревню, а она ночами во сне приходит и ноет душа и ноет… Проснусь, сам на диване, а мыслями в деревне. И не получается эти мысли в одну кучу собрать. За одну ухвачусь, а другие разбегаются. И приходится всю ночь за ними гоняться. Пока в городе был, сюда тянуло, на малую родину, так сказать, а пока добрался, сто раз успел пожалеть, зачем я тащился в такую даль. Чем ближе подъезжал, тем тяжелее на душе становилось. Всяко рассуждал и пришел к выводу, что нет её – этой малой родины. Нету и быть не может, потому что всё это враньё чистой воды и ничего более! Одного, другого, третьего в автобусе спросил, откуда родом. Отвечают, что в деревне родились, а сами в городе живут. Вот едем, соскучились. А что же вы не хотите вернуться? А зачем? Нам и