Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

а ещё живность всякая была: куры, гуси, утки. И за всем нужно уследить, все дела переделать. Жена, Сонечка, редкий раз появлялась в посёлке. Зайдёт, бывало, и сразу же начинает морщиться. Всё ей не так, всё не по-людски, она говорила. Даже горячей воды нет, не говоря об остальных удобствах. Наверное, про туалет намекала. И всё время, пока была в посёлке, разговоры сводились к деньгам, что нормальные мужики не в деревнях сидят (хотя сама настояла, чтобы он переехал в посёлок), а на заработки мотаются, северные края осваивают, золото с алмазами добывают, чтобы своих жён обеспечивать, а не держать в чёрном теле. Мирон косился на неё, потом смотрел на свои заскорузлые ладони. Ага, чёрное тело… Вся в золоте сидит, в ушах серьги с камнями. И с каждым днём запросы жены росли и росли. Она постоянно брюзжала, что надо деньги зарабатывать любым способом, хоть воруй, но обеспечивай жену…

Однажды, отпросившись на работе, Мирон заехал пораньше в городскую квартиру и увидел жену с другим мужиком в постели. Ни слова не сказал, развернулся и уехал. На следующий день Сонечка примчалась, пыталась объяснить, что он не так всё понял. А как ещё можно понять, если голый мужик лежит с женой в постели? Не совещание же проводили… Семья, трое детей, а она с чужим мужиком. Что не хватало – он не понимал. Развелись. Тихо разошлись, чтобы не травмировать нежные души детишек, как сказала жена, и оставила ребятишек с собой, всё же город и здесь же учатся… Он согласился. Пусть ребята живут в городе, он будет помогать, чтобы выучились, на ноги встали. Забрал пару рубашек, новый костюм и перебрался в родительский дом…

Мирон принялся перестраивать старый обветшалый дом, оставшийся от родителей. Не торопился. Он строил для сыновей, чтобы потом, когда его не станет, они будут приезжать сюда и привозить внуков. Добротный дом с двумя просторными светлыми комнатами, с кухней, а потом пристроил просторную веранду на две стороны дома, где была ещё как бы комната с двумя кроватями, с окном почти на всю длину, за которым виднелась речка, берёзовая роща и луга, хоть картины пиши. И повсюду на веранде вязанки духмяных трав. Летом спать – одно удовольствие. А вдоль веранды поставил высокое крыльцо с навесом, чтобы вечерами можно было сидеть на нём и разговаривать, а то и просто молчать, поглядывая на небо. Да ещё новый погреб сделал. Глубокий, просторный! По стенам полки, весь разгорожен. Тут тебе свёколка, здесь картошка, а там морковочка, а вдоль стен банки с соленьями-вареньями. Все поселковские бабы завидовали, как он хозяйство ведёт, а жене не нравилось, не нравилось и детям. Сколько пытался приучить к земле, но бесполезно. Отмахивались да смеялись над ним. Зато приезжали сюда, чтобы в баньке попариться, в речке искупаться и позагорать на бережку, пока отец в земле возится, а потом просидеть за столом – это они любили, а вот работать не заставишь. Женились. Детей нарожали. Уже внуки подрастали, в школе учились. А вскоре померла жена. От простуды. С подругами ездила на природу, на земле полежала и всё. За неделю сгорела. Не удалось спасти. И после похорон Мирон вернулся в посёлок. В городе его ничего не держало.

Бывало, сыновья приезжали, но долго не рассиживались. Доставали соленья-варенье, что Мирон готовил, и всё чаще и чаще заводили разговор о продаже дома, да редкий раз звали к себе жить. Звали, а сами, как Мирон заметил, опасались, лишь бы не согласился. Потом придётся до конца дней ухаживать за ним, а у них планы другие, и не каждая жена согласится, чтобы в квартире жил старик. А Мирону было смешно, когда его называли стариком и про возраст говорили… А какой возраст, ежли недавно на пенсию вышел. В самом расцвете сил, но для детей он казался глубоким стариком, который сидит в своём доме и глаз не кажет, а если выходит на двор, только по нужде и не более того. А сами не замечали, что на столе огурчики да помидорчики солёненькие, а вот здесь свеженькие овощи, а в вазочке варенье смородиновое, да в чеплахе свеженькая, только с куста, лежит, и ухоженные грядки в огородике, и картоха на славу уродилась. Это они не замечали, наверное, думали, что так и должно быть на столе, а вот откуда берётся, сколько труда вкладывается в это, как-то не задавались вопросом. Но гостинцы любили. Все! Ни от чего не отказывались, всё забирали, что Мирон предлагал – это же родительская помощь. Наверное, думали, что так и должно быть…

Мирон завздыхал. Не только у детей, даже у внуков не было тяги к земле. Не то чтобы поработать, немного помочь, даже в посёлок не хотят приезжать, как женились и детей народили. Бывали… Да, бывали в посёлке. Мирон радовался, когда внуки и внучка приехали. Показал свою гордость – сад и огородик, а они ходили и смеялись. В саду побродили между деревьями да кустарниками, сорвали яблоки, а они ещё недозрелые, кислющие. Сморщились. Недовольно заворчали, что не мог спелыми угостить, бросили яблоки тут же и стали плевать на землю. На землю, которая людей кормит. И дед Мирон не выдержал. Рявкнул на них. Внучку по заднице шлёпнул, а внуков ухватил за уши, так и привёл в дом. Думал, сыновья поругают ребятишек, а они на него накинулись. Всяко называли и обзывали. А потом подхватились, по машинам расселись и укатили в свой город, только пыль столбом над дорогой поднималась.

С той поры дети всё чаще заводили разговоры, чтобы дом продал и в город перебрался. А куда в город, если квартиру, какая осталась после смерти матери, они быстро продали и едва не разодрались, когда деньги делили. Каждому казалось, что его обделили. Старший сын, Лёнька, к себе позвал. Говорил, что нужно продать дом, половину он заберёт, потому что отца к себе возьмёт, угол ему выделит, а младшие братья пусть вторую половину забирают. Даже повёз отца к себе, решил квартирой похвастаться. Большая хата, просторная. Была пятикомнатная, но стены разломали и сделали трёшку. Ему кровать выделили в комнате с внуками. Посидел на кровати. Посмотрел, что ребятишки бегают, на него внимания не обращают, словно не человек, а мебель перед ними. У сына времени не находится, чтобы с отцом поговорить. Ходит, хмурится. А его жена, Валентина, словно лимон проглотила. И всё морщится, мимо проходит, а сама нос ладошкой прикрывает. За стол позвали. Мирон