Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

– Ладно, поговорю с ней, – сказал Мирон и поднялся. – Вечером схожу.

И направился по тропинке домой.

А вечером, когда по дороге прошло стадо, Мирон собрался и отправился в Ивантеевку. По тропке прошёл до мостика. Перебрался на другую сторону. Потом до магазина, свернул в проулок, приостановился, чтобы не ошибиться, посмотрел на дома, распахнул калитку и увидел Шуру, которая возилась в ухоженном садике.

– Не прогонишь, хозяйка? – Мирон прикрыл калитку и остановился. – Здравствуй, Шура!

– Кыш отсюда, зараза! – донёсся чуть хрипловатый голос и, развернувшись, Шура ещё громче крикнула. – Куда лезешь, а? Кыш!

Мирон поперхнулся. Закашлялся. Не ожидал, что так встретят. Повернулся, чтобы уйти, и взялся за калитку.

– Кто там пришёл? – опять донёсся голос. – Проходите. Я курицу гоняла. Залезла, все грядки раскопала. Проходите, проходите…

Мирон покачал головой. Прошёлся по двору, осматривая. Дом небольшой, хороший. Фундамент высокий, сам рейкой обшит, на окнах ставни. Крыльцо высокое. А там веранда. Правда, небольшая. Но главное, что он успел заметить, садик и огород ухоженные. И двор не захламлён. Значит, хорошая хозяйка…

– А, Мирон, – вытирая руки, появилась Шурка, где-то одного возраста с Мироном, а может, чуток помладше, в рабочем халате, в косынке, прядь волос выбилась, и она всё рукой поправляла, с глаз убирала. – Что случилось? Давненько тебя не видала, хоть и рядышком живём. Как поживаешь? Не ждала, что зайдёшь…

Сказала, сама улыбается, а взгляд серьёзный, вон, даже брови нахмурены.

– Слух прошёл, – Мирон увидел нахмуренный взгляд и запнулся. – Это… Говорят, будто дом решила продать?

– А тебе-то зачем? – усмехнулась Шурка, продолжая держать тряпку в руках. – У тебя же вон какие хоромы – любой позавидует. Решил второй взять, да?

– Как сказать, Шура, – задумчиво протянул Мирон. – Мне нужно продать свой дом. Поэтому ищу новую хату. Пусть небольшой домик, но чтобы мне понравилось. Остальное сам сделаю.

– А зачем? – опять сказала Шурка. – Что в посёлке не живётся? У вас же куркуль на куркуле…

– Сыновьям нужно помочь, – нахмурившись, буркнул Мирон. – Пообещал, а теперь наседают на меня. Вот и продаю. В город не хочу, хоть старший сын зовёт к себе, но там не хозяином буду, а нахлебником. Поэтому хочу остаться. Вот и спрашиваю про дом.

– Понятно, – протянула Шурка, присела на крыльцо и похлопала по ступеньке. – Иди сюда, Мирон. Посидим, поговорим…

Крыльцо было и останется местом, где отдыхают, где разговаривают или решают важные дела, а то просто сидят и слушают тишину, ночь или раннее утро. Каждый выбирает своё место на крылечке…

Мирон присел на краешек. Закурил. Исподлобья посматривал по сторонам, всё хозяйством интересовался.

– Шура, а почему дом решила продать? – сказал Мирон и кивнул. – Уезжать собралась?

– Тоже хочу помочь, – запнувшись, сказала Шурка. – Вот и приходится продавать…

– Понятно, – кивнул Мирон и ещё раз оглядел дом. – Ну, что сказать… Дом понравился. Небольшой, но вполне хороший. Сколько просишь за него, Шура?

– А я думала, что пошутил, – усмехнулась Шура. – Решила, в гости ко мне пришёл, а ты вздумал дом покупать.

– Да какие шутки, – нахмурился Мирон. – Если бы не нужда, не стал бы свой дом продавать, а так… – Он помолчал, потом сказал: – Уже покупатель приезжал. Сын сторговался. Через две-три недели меня попросят – это хорошо сказано, а в худшем случае, за ворота выставят.

Шура сидела. О чём-то думала. Потом повернулась к нему и назвала цену.

– Ох ты, – закряхтел Мирон, почёсывая затылок, потом снова посмотрел на дом и махнул рукой. – Ладно, договорились! Правда, меня торопят. Когда будешь съезжать, Шур?

– Как скажешь, сразу освобожу, – закивала головой Шура. – В любой день переезжай.

Мирон закурил. В который раз взглянул на дом. Казалось бы, нужно радоваться, что удалось сторговать добротный домик, но почему-то радости не чувствовалось. На душе была горечь…

За несколько дней утрясли дела с продажей. Сын привозил покупателей. Походили по двору. Посмотрели. На Мирона даже не взглянули, словно его и не было. С сыном говорили. С сыном дела решали. И сын ходил, словно не отцовский дом, словно не свой дом, а чужой продавал. Спокойно, даже весело, вон как глаза заблестели, когда стали документы подписывать, а деньги увидел, вообще расцвёл. А отец… А что отец? Он своё пожил на свете, пора о душе подумать да детям обязан помочь. Дети – это главное…

Последние жёлтые дни осени. Мирон добрался до Ивантеевки. Присел на скамейку. Зажмурился, взглянув на солнце. Последние дни, а потом зарядят нудные обложные дожди и будут лить, пока морозы не ударят. А сейчас…

– Мирон, что случилось? – раздался голос Шуры, заскрипела калитка, и она присела рядом с ним на скамейку. – Что не заходишь?

– Глянь, как на улице хорошо. – Он кивнул и опять зажмурился. – А скоро задует, зальёт, а потом морозы начнутся, завьюжит и всё – зима пришла. Эх…

Он вздохнул.

– Да, хорошо. – Она кивнула головой. – Я тоже люблю осень. – Шура покосилась на него, а Мирон сидел, прислонившись к забору, и жмурился. – Ну, говори, что пришёл…

– Это, Шур… – запнувшись, сказал он. – На днях буду переезжать. Наши мужики обещали помочь. В общем, перебираюсь…

– Переезжай, Мирон, – пожимая плечами, сказала Шура и, как-то съёжилась, словно росточком стала меньше. – Если меня не будет, ключи над дверью лежат. Откроешь и заселяйся. Я свои вещи почти все на веранду вынесла.

Мирон закурил. Сидел. Поглядывал на Шуру, молчал. Дымил: сильно, густо, сердито. На лбу морщины. Искоса взглянет и опять дымит.

А Шура сидела, опустив голову, и тоже молчала. На скамейку неслышно запрыгнула пёстрая кошка. Потёрлась об руку Шуры, замуркала громко, протяжно, ласково. Шура погладила кошку. Прижала к себе. Кошка ещё пуще замурчала. Обрадовалась, что хозяйка внимание обратила на неё. А Шура ещё сильнее сгорбилась, о чём-то задумалась.

– Слышь, Шур, а ты куда поедешь? – покосившись на неё, сказал Мирон. – Люди болтают, что дочь без копейки тебя оставила…

– А ты не слушай, что болтают, – неожиданно вспылила Шура. – Сказал, что переедешь, вот и перебирайся! Какая разница, куда поеду? Найду, где жить. Страна большая.

– Шур, не ругайся, – нахмурился Мирон и неожиданно сказал: – Знаешь, не нужно уезжать. Оставайся…

– Как оставайся? – опять покосилась Шура. – Что болтаешь-то?

– Тебе некуда ехать и не нужно, – задумчиво сказал Мирон, взглянув на дом. – Я всяко думал… Ты хочешь остаток жизни мотаться по углам и съёмным квартирам? Знаешь, Шур, можно сказать, у нас схожие судьбы. Не жалей, что произошло. Лучше думай о будущей жизни. Нас нигде не ждут.