Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

присел на краешек стула и не знает, что ему делать. Валентина положила на тарелку салат – с ложку, не более. Он потыкал вилкой, поковырял и отодвинул. Похлебал жиденький супчик, где и мясом-то не пахнет. Хотел кусочек хлеба взять, да постеснялся. Жиденький чай отхлебнул и тоже отставил, ни вкуса, ни запаха – водичка подкрашенная. Два дня терпел, а потом собрался и опять в посёлок вернулся. Первым делом, когда вернулся, наварил картохи в мундирах. Достал банку огурцов. Зелёного лука надрал с грядки. Две-три головки чеснока положил. Соль крупная серая. Хлеб наполосовал. Сало с прослойкой с палец толщиной отрезал. Стопочку самогонки опрокинул. Наелся до отвала. Две кружки крепкого чая с душицей и мятой да смородиновыми листочками выпил. Вышел на крыльцо, подряд выкурил две папироски, осмотрел просторный двор и огород, взглянул на ровные грядки, на собаку, которая обрадовалась ему, когда он вернулся, прищурившись, взглянул на яркое солнце – такого в городе не увидишь и зарёкся, что никогда в город не поедет жить. Никогда!

– Мирон, здорово, – заскрипела калитка, во двор зашёл невысокий мужик в галошах, пузырястых латаных штанах и в рубахе с дыркой на локте и направился к крыльцу, где сидел Мирон. – На вот, молочко принёс. А вечером моя баба творожок принесёт. Свежий. Говорят, собираешься уезжать, да?

И облокотился на перила, поглядывая на соседа.

– Я бы никуда не уехал, – задумавшись, сказал Мирон, – но чую, скоро меня выдавят, выживут из дома.

– Я не пойму, а зачем они хотят продавать дом? – пожимая плечами, сказал мужик и обвёл рукой, показывая. – Красота какая – живи да радуйся. Всё есть, что душе угодно.

– Как сказать… – Мирон глянул на соседа. – Понимаешь, Вань, сыновьям деньги нужны. Один квартиру расширяет, хотя уже и так пятикомнатная, второй машину хочет брать для жены, она, видите ли, не желает на работу на автобусе добираться, а младший надумал дорогой ремонт сделать и мебель поменять. Поэтому донимают меня, чтобы продал эти хоромы.

И кивнул на свой дом.

– Ну, я бы не сказал, что они на одну зарплату живут. У всех машины, квартиры, а им всё мало. А они подумали, куда тебя девать, где ты станешь жить? – опять пожал плечами мужик и окинул взглядом добротный дом. – Не жалко продавать?

– Жалко конечно, – завздыхал Мирон. – Здесь родительский дом. Я здесь родился и вырос. Думал, поставлю новый дом, детям останется, потом внуки станут приезжать. Но оказалось, им нужны только деньги и ничего более. Лёнька звал к себе. Побывал в гостях и уехал. Не выдержал. Не хозяином, даже не гостем чувствую себя, а нахлебником. Ни поговорить, ни выйти. В комнате, как в клетке, сидел. У внуков своя жизнь, у сына тоже своя, а я получается – не пришей кобыле хвост. Никому не нужен. Зачем такая жизнь – не понимаю.

– Не продавай! – возмутился мужик и хлопнул ладонью по перилам. – Пусть сами зарабатывают. Ты же знаешь, что многие хотят перебраться в наш посёлок. Вон повсюду, на каждом заборе, на каждом столбе объявления висят, что купят дом, даже в придачу свои квартиры предлагают. А ты решил продавать. Дураком будешь, настоящим дураком!

– Понимаешь, я обещал, Вань, – сказал Мирон, поплевал на окурок, затушил и положил в банку с водой, чтобы не полыхнул пожар. – Давно пообещал, если будет нужда, продам дом, но помогу ребятам. А они ухватились за мои слова и теперь покоя не дают. Как приезжают, так всю плешь проедают. Донимают меня. Так всю жизнь помогаю. Думал, женятся, будут своими семьями жить. Ага, ещё больше стали просить. Я не отказываю. Вон картоха, соленья, пусть берут, сколько смогут скушать, ан нет, ещё деньги подавай. Вообще житья не стало. Жалею, когда с Сонечкой разошлись, мне нужно было забрать ребят и самому воспитывать, а я оставил, и жена воспитала так, как она хотела. Это моя вина. Рад бы исправить, да поздно. Теперь расплачиваюсь за свои ошибки…

– Что будешь делать? – не отставал сосед.

– Наверное, продам, – сказал Мирон. – Другого выхода не вижу. Надоело слушать: ты должен, ты обязан, ты обещал… Никакого терпения не осталось. Продам, деньги выложу на стол, пусть делят, как хотят, а сам барахлишко соберу и куда-нибудь подамся. А куда самому отправиться, даже не знаю. Ума не приложу…

И замолчал, задумчиво поглядывая вдаль.

– Это… – Сосед запнулся, а потом махнул рукой. – Слушай, Мирон, а если в Ивантеевке домик купить, всего полтора-два километра отсюда, а остальные деньги своим оглоедам отдашь? Там частенько продают. В Ивантеевке дома не хуже наших и люди хорошие живут. К примеру, мои кум с кумой. Главное – рукой подать. В любое время можно туда-сюда смотаться, хоть пешком, хоть на велосипеде. А напрямки, так вообще близко будет. Через мост перебрался и вот тебе – деревня. Будем перекликаться с огородов, ну а рюмашку опрокинуть, только помани, всегда прибегу или речку переплыву.

И хохотнул.

– О, напомнил, у меня есть первачок, – сказал Мирон и поднялся. – Могу угостить. Заходи, Вань…

– Нет, лучше на крыльцо вынеси, – отмахнулся сосед. – Что в избе сидеть, в потёмках? По рюмашке опрокинем, да я пойду. Делами займусь.

Мирон вынес бутылку, две стопки, чашку с помидорами и ломоть хлеба со стрелками зелёного лука. Разлил самогонку и протянул.

– Держи, Вань, – сказал он, нюхнул и передёрнул плечами. – Вонючая, зараза, но крепкая – страсть!

И медленно выпил.

Глядя на него, неторопливо выпил сосед. Охнул, вытирая слёзы. Замотал головой. Потом отщипнул кусочек хлеба и шумно втянул воздух.

– Ух, правда твоя, крепка, зараза! – сказал он и невольно передёрнул плечами. – Прям, как спирт, а может, и покрепче будет. Сразу по башке ударила, аж ноги ослабли. Умеешь же делать, Мирон! Говорят, в магазинах продают виски – это американская самогонка, но с твоей не сравнить. Я пробовал. Зять привозил. На двоих бутылку выпили и бошки дурные, а твою опрокинул, как елеем по сердцу смазали. Ну ладно, Мирон, я пойду. А ты подумай про Ивантеевку. Лучше места не найдёшь. Ты знаешь многих, и тебя знают. Подумай…

Сосед вышел на улицу, закурил, оглядываясь по сторонам, посторонился, когда мимо промчался мальчишка на велосипеде, а потом заторопился по тропке к своему дому.

Мирон налил ещё стопку, подержал в руке, поморщился, а потом одним глотком выпил, отломил крошку хлеба, шумно вдохнул, взял стрелку лука и захрустел, оглядывая просторный двор. Потом взглянул за речку. Там, вдалеке, виднеются дома. Это Ивантеевка, про которую Иван говорил. Вроде бы деревня под боком, рукой подать, а все хотят сюда,