Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Никому не нужны. Ни детям – никому. Ничего не случится, если станем жить в одном доме. Не раздерёмся. А вот друг другу поможем – это точно. У нас годы такие, что нельзя без помощи, без поддержки…

– Как я могу остаться в чужом доме? – пожимая плечами, сказала Шура. – Ты хозяин, а я уже чужая.

– Оставайся и живи, – опять сказал Мирон. – И мне веселее будет. Вся жизнь прошла через пень-колоду. У тебя она была не сахар, и у меня не слаще. Вот и будем вдвоём пробиваться по жизни.

– Мирон, ты – мужик, а я же баба, – вскинулась было Шура и махнула рукой. – Сам подумай, что станут болтать по деревне.

– Мне говоришь, чтобы я болтовню не слушал. – Мирон засмеялся, искоса взглянув на неё. – А сама… Вот и ты никого не слушай. Оставайся и живи!

Мирон давно, ещё при первой встрече, заметил, что Шуре ох как не хочется уезжать из родного дома, где каждая вещь, каждый кустик для неё был знаком, каждую мелочь могла найти впотьмах. Всё для неё было родным, а теперь придётся бросать и уезжать… Даже не уезжать, она вообще осталась без ничего, даже своего угла нет. Всё отдала дочке, а дочь забрала и даже не поинтересовалась, где станет жить мать. Вот и получается, что у Мирона и Шуры одинаковые судьбы, когда для детей деньги стали дороже, чем родители. Это страшно…

– Шура, в общем, так. – Мирон поднялся, нахмурившись, взглянул на неё и кивнул: – В общем, нам места хватит. Не раздерёмся. Без куска хлеба тоже не останемся. Вон, какое хозяйство! Справимся вдвоём. Ладно, я пошёл. Мне нужно вещи собрать. А ты жди, на днях приеду.

Мирон поднялся, постоял, посматривая на яркое осеннее солнце, а потом пошёл по узкой тропке, поглядывая по сторонам.

Прошло два-три дня, Мирон отправил вещи в Ивантеевку. Долго ходил по дому. Всё не мог расстаться. Возле одного окна постоит, посмотрит, возле другого остановится и опять выглянет. Родной дом, а в то же время уже стал чужим. Не думал, что придётся покидать родные стены, а всё-таки вынудили, чуть ли не взашей вытолкали. А всё ради чего? Да ради чёртовых денег, которые для сыновей были нужнее, чем родной дом, чем родной отец. А теперь он не нужен. Даже не приехали помочь, когда свои вещи в новый дом перевозил. Правильно! Обуза для любого из сыновей. И он чувствовал себя чужим, ненужным. У них своя жизнь, где для него места не нашлось. Приготовить забыли место-то. А зачем? Он будет мешать. И теперь ему нужно думать, как дальше жить…

Он вышел на улицу. Посидел на крыльце. Посмотрел на сад, где каждое дерево знал в лицо, а они знали его. И когда он заходил, казалось, листья сильнее начинали шуршать на ветру, будто ждали его, словно разговаривали, а теперь…

Мирон вздохнул. Поймал пробегающую мимо кошку. Прижал к себе. Отцепил собаку. Она заскулила, заметалась по двору, а потом снова заскулила: тоненько, протяжно, жалобно. Мирон постоял, посматривая по сторонам, посмотрел на тяжёлые тучи, что затянули всё небо, вышел на улицу, оглянулся, словно хотел вернуться, а потом махнул рукой, позвал собаку и тихонечко пошёл в сторону Ивантеевки.

Собака, поджимая хвост, бежала рядом с ним. Кошка пригрелась под курткой, тихо замуркала. Наверное, радовалась, что хозяин не забыл про неё. Дождь всё сильнее расходился. Посыпала мелкая водяная морось. Скользко. Мирон выбрался на обочину и по траве заторопился к дому. Во дворе оглянулся и, не заметив собачьей будки, завёл собаку на крыльцо под навес, оставил возле двери на половичке, а сам зашёл, отпустил кошку, и она, припадая к полу, проскользнула в избу и исчезла.

Мирон снял обувь. Прошёл в горницу. Шура сидела за столом, положив руки на колени, и молчала, поглядывая на него, смотрела на плачущее окно и опять на него. Мирон подошёл. Присел на табуретку напротив неё. Сидел и тоже молчал, не зная, как себя вести, что говорить. Казалось бы, его дом, а чувствовал себя чужим, и дом-то был чужим, неродным. А для Шуры этот дом навсегда останется милым и самым любимым, где она знала каждую мелочь, каждую трещинку, каждое деревце и кустик в саду. Для неё дом родной, да она не хозяйка в нём…

Осенний обложной дождь сипел, сеял, скрывая округу в туманной дымке. Хмурилось небо. Тучи тяжёлые, низкие, дождь мелкий и нудный. Дождь будет сеять изо дня в день, заставляя людей прятаться в домах, опустеют улицы. Лишь изредка вдалеке прошумит машина и всё на этом. Но всё же когда-нибудь выглянет солнце, и золотом вспыхнут осенние листья: густо, солнечно, красиво. И опять вернутся прозрачные, тихие осенние дни, а в дом, может быть, рано или поздно, но всё-таки придёт запоздалое осеннее счастье.

Осеннее счастье: не такое яркое, но солнечное и поэтому – тёплое…

Соседи

Дед Алёшка, по прозвищу Гунявый, а его прозвали так, когда ещё в молодости вернулся лысым после срочной службы, сидел на скамейке напротив магазина, покуривая папироску, и скучал, ожидая, когда откроется винно-водочный отдел.

– Э-хе-хе, – вздохнул дедка Алёшка, прищурившись, взглянул на солнце и зевнул. – Скукота! Хоть бы музыку завели в магазине, всё веселее будет.

Вдруг он прищурился, взглянул на магазин и толкнул соседа. Оба ждали, когда начнут продавать спиртное. Приложив ладонь к глазам, Алёшка Гунявый долго смотрел вдаль и опять ткнул соседа.

– Глянь, Фимка, – кивнув, сказал он. – Уже тянутся сюда, заразы, словно мёдом тут намазали…

– Кто? – вытягивая морщинистую шею, сказал старик, несмотря на тёплую погоду, одетый в меховую безрукавку, из-под которой была видна серая рубаха, а на голове замызганная фуражка. – Кто тянется-то?

– Да эти самые… – Дед Алёшка ткнул корявым пальцем, поплевал на окурок и бережно положил в жестяную баночку – на прозапас. – Алконавты, как говорит мой племяш. – И тут же ткнул старика: – Слышь, Фимка, ты знаешь, почему водку продают с одиннадцати часов?

– Закон такой, – пожимая плечами, сказал старик Ефим. – С коих времён придумали, и не упомнишь. Наверное, мы ещё на свет не появились, а закон уже был. Говорят, царь Горох выдумал. Значит, так нужно было, а что?

– Э, не угадал, – пошкрябав небритую щеку, сказал дед Алёшка и, зная, что старик Ефим подслеповатый, опять кивнул. – Вон, видишь, милиционер сидит в тенёчке? Ну, там, за кустиками…

– Ну, вроде сидит, сослепу-то не вижу, – прищурившись, старик Ефим долго всматривался в кусты. – А что милиционеру делать-то? Работа такая –