Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

наверное… Приедут на праздник, на родительский день, сходят на могилки, в порядок приведут, цветочки посадят и веночки положат, если с собой захватят, а потом помянут. Он же ездит к своим родителям. И они проведают, а может, и поплачут. Надо сказать, чтобы место возле бати приготовили, чтобы рядышком лежали и…

– Эть, ёлки-колотушки, всякая дрянь в бошку лезет! – чертыхнулся Иван Фалугин и поплотнее запахнул рубаху. – Чего только не передумаешь за ночь! – и, забыв, что на дворе глухая ночь, нетерпеливо ткнул жену в бок. – Слышь, Маруська, я что хотел сказать…

– Ну, что опять придумал? – буркнула Мария и заёрзала, укрываясь одеялом. – Что колобродишь всю ночь? Спать не даёшь…

– Вот ты в последнее время частенько про порог жизни болтаешь, – сказал Иван и пошкрябал щетинистую щеку. – И ты понимаешь, я стал задумываться об этом. И так, и эдак размышляю ночами, когда не сплю, и мне почему-то кажется, что человек заранее готовится, чтобы уйти в мир иной. Себя настраивает, других подготавливает, чтобы не внезапно получилось, а когда настанет его время, ему знак подадут с небес, что ждут его, родненького, тогда он помоется, в чистое переоденется, со всеми быстренько распрощается, чтобы никого не задерживать, не рвать понапрасну душу, в домовину уляжется, рученьки сложит на груди, а потом раз, закрыл глаза и всё, прошу выносить домовину – мазарки дожидаются. А ты, Мария, как думаешь?

– О, дурень старый! – спросонья разворчалась жена. – Живи, скока свыше дадено, и радуйся. Туда всегда успеем попасть. Ишь, знак ему… Я те подам! Долго будешь ходить и отсвечивать.

– А вот мне сдаётся, что мой порог уже не за горами, – задумчиво протянул Иван Фалугин и потопал голыми пятками по холодному полу. – Вот и ноги стали замерзать. Странно… А на дворе лето. К чему это, Марусь?

– О, дурак, – опять буркнула Мария. – Днем выдрыхнешься, а ночью не спишь и мне не даёшь. Отстань! Скоро светать начнёт, – и, зевнув, перекрестилась. – Спи, а то на улицу выгоню! Будешь с нашими влюблёнными рассвет дожидаться. Хе-х!

Иван поднялся. Заскрипев половицами, прошёл на кухню. Сделал несколько глотков из графина. Постоял возле окна. Там, на скамейке, сидела Танька с ухажёром. Сидели, словно одни на белом свете. Мир сузился до размеров скамьи, а остальное для них не существовало. Иван распахнул окно. Сразу пахнуло влажной травой, терпко – сырой землёй и густо потянуло горьковатым запахом черёмухи. Опять сердце сжало, словно вновь бежал домой тёмной ночью по высокой траве и через этот плотный запах. Братишки не стало, а черёмуха каждый год цветёт. И его отнесут на мазарки, а она так и будет накрывать белым облаком дома. И опять на эту скамейку, что под окном стоит, усядется какой-нибудь соловушка и станет дожидаться свою подругу, свою будущую жену, а другой старик начнёт на них ворчать. Получается, что всё возвращается на круги своя.

Осторожно прикрыв окно, чтобы не потревожить парня и девчонку, Иван Фалугин опять выпил воды из графина. Вернулся в комнату. Постоял возле кровати. Посмотрел на жену. Она лежала, сопела, изредка вздрагивала, видать, что-то приснилось, а потом отвернулась к стене и притихла. Кошка потянулась, зевнула и, покрутившись, опять улеглась в ногах и замуркала. Иван прилёг на краешек. Укрылся одеялом, а сон так и не шёл. Лежал, пялил глаза в темноту. Прислушивался к неторопливому разговору за окном. Потом раздался быстрый шёпот. Тихий смешок. И донеслись шаги. Медленные. И прозвучал свист, а потом щелчки. Громкие. Соловей завёл песню, а её подхватили другие птахи и разнеслись трели, его сопровождая. И он пошёл по сонному городу.

Иван Фалугин не спал. Лежал, думал и вспоминал. Взглянул на окно. Светало. Он шевельнулся. Поднялся. Уселся на кровати и зевнул. Пора собираться. Надо съездить в деревню. Давно не были. Проведать родителей и братишку. А к вечеру надо вернуться. Обязательно. А когда настанет ночь, он снова будет лежать, и ждать соловья, его замысловатые трели, и станет прислушиваться к тихому разговору под окном. И опять поднимется, чтобы закурить, и будет думать, раскладывая бесконечные мысли, дни и события по стопочкам, словно листочки, и вновь перед глазами закрутится калейдоскоп прошлого.

О чём будет думать? Да вроде бы ни о чём, казалось бы, но в то же время о завтрашнем дне и прожитой жизни. И получается, что обо всём… Значит, всё возвращается на круги своя.

Думы

Старый Макар завозился на кровати. Открыл глаза. Тяжело вздохнул. Опять не спится. В избе темно. Он покосился на окошко. Там, за ним, чуть светлела полоска. Опять завздыхал. Сны какие-то мимолётные. И почему-то бабка Марья в них: молодая, красивая и стоит, смотрит, ни слова не скажет. С укором смотрит. А почему? Сколько спрашивал, она молчит, а потом повернётся и уходит. Видать, зажился на этом свете. Давно уже пора за порог, а всё колготится. Видно, много грехов накопилось за долгую жизнь, поэтому боженька не забирает. Здесь оставил, чтобы помучился…

– Эх, ты бы сказал, в чём я провинился, – посмотрев на потолок, забормотал дед Макар. – Все уж давно там, а я небо копчу. Пора бы с моими встретиться, а ты не пускаешь.

– Спи, а то я скажу, в чём твоя вина, и быстро отправлю в дорогу дальнюю, – донеслось из другой комнаты. – Сам не спит и нам не даёт.

Дед Макар присел на кровати. Опустил худые ноги. От пола потянуло холодом. Вздохнул. Пожалел сына, когда он приехал весь побитый, виноватый. Полжизни прожил, промотался, а не увидел её – эту жизнь, и ребятишек не родил, и дом не поставил. Перекати-поле в жизни. Пожалел на свою голову. Принял сына. Первые дни всё делал, что попросишь, ни в чём не отказывал. Чуточку оживел, в город смотался и оттуда бабу за собой приволок. И снохой не назовёшь, так – приживалка. Такая же, как сам. Отъелись, отоспались, а теперь никакого житья от них не стало. Впору, хоть выгоняй. Да разве выставишь за дверь – всё же сын, родная кровинушка. Вот и приходится терпеть…

Дед Макар сидел на кровати. Ноги озябли, а печка тёплая. Он потрогал кирпичи. Тёплые. А из щелей в полу сквозит. Крысы источили, и полы старые. Потянулся, схватился за край ватного одеяла, укрыл ноги. Сколько говорил сыну, чтобы полы перебрал, а он отмахивается. Видите ли, некогда ему. А что некогда, если толком-то не работает. Ни в одной бригаде не задерживается. Отовсюду выгоняют. В глаза выговаривают, что лодырь. Может, оно