Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

влетает, из другого вылетает, а в голове пустота, вот и вся моя политика. А передачи не слушаю. Не хочу. Ты правильно говорила, там одни болтуны собрались. Так и есть… Сегодня соседки приходили. Долго сидели. Всё тебя нахваливали, а я сидел и знаешь, так тепло стало на душе, так легко, словно ты рядышком была. Казалось, протяни руку и дотронусь до тебя. А может, ты была, Алевтина? Что молчишь… Скажи что-нибудь. Сороковины… Я душой чую, ты пришла попрощаться. Столько времени рядышком была, а знак подала в последний день. Как же я стану жить, а? Как же так, Алевтина? Знаешь, устал я. Не умею без тебя жить, да и нужно ли…

Едва слышно скрипнула половица, вздох, опять скрип…

Дед Хибак вслушался, охнул и тут же вскинулся, словно что-то подсказало ему, что его Алевтина уходит. Сейчас уйдёт… Ещё немного и… Он поднялся, прислушался – тишина. Нет, опять тихий вздох. Ощущение, как будто к нему прикоснулись, словно чем-то задели по лицу, провели по плечам, по сгорбленной спине и всё. Всё стало исчезать: тихо, незаметно – навсегда…

– Алька, подожди, – заторопился он. – Задержись на минуточку. Я же не всё рассказал. У меня столько всего… – Он стал осматриваться в ночной мгле и прислушиваться, не раздадутся ли шаги, и вздохнул: тяжело, больно. – Алевтина, прости меня. За всё, что было, что… – Дед Хибак прислушался, потоптался возле дивана, потом подошёл к окошку и прижался к стеклу, пытаясь что-то рассмотреть в ночной тьме. – Алевтина, не бросай меня. Как без тебя жить… Не молчи, подай какой-нибудь знак, что будешь рядышком со мной, что не оставишь одного. Подай, чтобы я знал…

Тишина в избе. Колыхнулось пламя лампадки и медленно стало гаснуть. Алевтина ушла…

А вдали, в ночной мгле, вдруг едва заметно мелькнул тусклый огонёк. Может, это лампадка в каком-нибудь доме, или деду Ивану почудилось во тьме, а может, и…

Круги своя

Городок засыпал. По освещённым улицам торопились редкие прохожие, скрывались в тёмных дворах и хлопали двери в подъездах. Все спешат домой. Ночь над городом. Проезжали машины. Ехали неспешно, словно опасались потревожить тех, кто, умаявшись за долгий день, готовился ко сну. Некоторые засыпали, едва коснувшись подушки, другие прикорнули, и при любом шорохе открывали глаза, чтобы взглянуть на часы. А иным не спалось, они прислушивались к звукам за окном, и думали, перебирали жизнь по дням и событиям. Так и Иван Фалугин лежал и вспоминал, всё раскладывая по стопочкам, а они росли, в прожитые годы превращаясь…

Вечерами в тихий дворик, заросший черёмухой, приходил парень. Дожидаясь Таньку Самсонову, свистел соловьём, с местными птахами развлекался, их передразнивал и с ними разговаривал. Вот разнесётся трель и тишина – это он ждёт, чтобы какой-нибудь соловей откликнулся. Свистнет и снова притихнет, а потом как завернёт, как защёлкает, даже не верится, что это не птаха малая, а Танькин хахаль вытворяет. И соловьи не выдерживали, вторили ему, и несли свои песни над городскими улицами, над всей округой. Потом, когда Танька выходила, они до рассвета просиживали на скамейке под окнами Ивана Фалугина. И всегда, услышав за окнами знакомую соловьиную трель, старик Фалугин почему-то радовался в душе, но в то же время виду не подавал, а, наоборот, хмуро сводил брови к переносице и начинал бормотать.

– Вот сейчас подниму Танькиных родителей, и пусть всю ночь слушают, а этому хахалю, Серёжке, накостыляю по загривку, ежели повстречается. Ишь, соловей нашёлся! Ладно, хоть не разбойничает, – Иван Фалугин бубнил, грозно хмуря седые брови.

Выговорится, выпустит пар, а потом сидит на кровати, прислушиваясь к тихим голосам под окном, к приглушённому смеху, к торопливому шёпоту, к недолгой тишине, и опять раздавались голоса. Иван вздыхал, скрипел старыми рассохшимися половицами, пересаживался на табуретку возле окна и курил папироски.

Иван Фалугин курил и думал. Цветные пятна, словно кусочки мозаики, мелькали перед глазами, когда крутишь игрушку – калейдоскоп. Некоторые пятнышки исчезали: мутные, непонятные и пустяковые, а другие начинали складываться в картинку. Казалось бы, крутились мысли ни о чём, но в то же время он думал о жизни, о завтрашнем дне и вспоминал прошлое, словно возвращался на круги своя. Иван поднялся, звякнув графином, налил воды и выпил, потом подошёл к окну. Громыхнуло. Прокатилось по небу. Сверкнула молния, но где-то вдалеке. Зашумели деревья. Порывом ветра пригнуло кусты. Опять заскрежетало: медленно, протяжно, словно камни ворочают. И тут же тьму располосовала молния. Ослепила. Следом ещё одна чиркнула по небу и снова в небе рокотнуло. Вовсю заливались соловьи, а потом, испугавшись, смолкли. Ветром донесло густой горьковатый запах черёмухи, что разрослась под окнами, где на лавке сидела Танька с ухажером. Прохладой потянуло в ночи. Свежий ветерок пробежал по кустам. Опять заскрежетало. Танька взвизгнула, когда вспышка ослепила её. Затормошила Сергея, и они припустили к подъезду, а на землю упали первые тяжёлые капли дождя и, приближаясь, зашумел ливень. Иван вздохнул, опять перед глазами замелькали картинки, но другой ночи. Почему-то она всё чаще стала напоминать о себе. Вспомнилась душная и беспросветная долгая ночь, с обложными тяжёлыми облаками, нависшими над округой, но без дождя, и с таким же плотным запахом черёмухи над рекой и округой, как сейчас за окном. Ночь из далёкого прошлого…

Светало, когда отец поднял его. На рыбалку собирались. Рыба косяками шла, и батя хотел на всю зиму заготовить. Так было принято в деревне. День год кормит, как у них говорили. Младший братишка, Петруха, тоже увязался. Очень уж хотелось ему соловьёв подразнить. Вроде бы ещё маленький, но так научился свистеть, что любую птицу в округе мог передразнить. Бывало, усядется на крыльцо и ну давай приманивать пернатых. Пташки со всей окрестности слетались на его свист. Петька словно понимал язык птичий. С ними переговаривается, а сам смеётся, заливается. И Петька увязался за ними. Отец взял его, а потом до последнего дня корил себя. Весь день помогали. Младший, Петруха, во все стороны головой вертел и, услышав пение птиц, бросал работу (маленький ещё, бестолковый) и начинал посвистывать. А они отзывались, всё ближе и ближе на кусты садились и выводили такие трели, что отец не выдержал и, когда Петька в очередной раз остановился, бросив загонять рыбу, отправил его на берег, чтобы под ногами не путался. Петька выбрался на берег, развалился на траве, недолго посвистел-подразнил, а потом притих – уснул.

Духотища. Весь день натягивало тяжёлые облака, словно гроза приближалась. Где-то громыхало, но вдалеке, над рекой