Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

Но Алевтина молчала.

Молчал и старый Хибак. Сидел, покуривая, а потом поднимался и возвращался домой в холодную и пустую избу. Не стало хозяйки и дом умирает…

На сороковины собрались соседи. Дед Иван достал припасы. Ещё с вечера приготовил. Старухи пришли. Кто-то остался в избе готовить, а другие разобрали продукты и унесли по своим домам и тащили уже готовое, чтобы старик не мучился. Дети не приехали – далеко. Письма прислали. Всё уговаривали, чтобы перебрался к ним, а старый Хибак не стал отвечать детям, потому что раньше сказал, что никуда не поедет. Нельзя живым забывать мёртвых…

Соседи усаживались за стол. Поминали. Не торопились. Одни выходили, другие занимали места и тянулись к блинам. Поднимали рюмки, разнокалиберные стопки. Выпивали и опять тянулись к тарелкам. Потом поднимались, уступали место другим. И так, пока все соседи не помянули старую Хибачку.

Помянули, а не расходились. Мужики покуривали на крыльце, а остальные примостились на стульях, табуретках да лавках и тихо разговаривали. Вспоминали старую Хибачку. Вспоминали всякие случаи – разговаривали за жизнь.

– Что ни говорите, а наша Алевтина хорошей бабой была, – поджимая тонкие губы, сказала тётка Мария. – С любой бедой приди к ней ночь-полночь, и она всегда поможет, всегда посоветует. Никому не отказывала. Поэтому и сгорела, что всем помогала – сердечко-то не выдержало.

– Правильно, а что же ты хочешь, – разгорячившись, заторопился невысокий, сгорбленный старик, сидевший на лавке, опираясь на клюку. – Нет, чтобы её пожалеть, ночь на дворе, вы тащились к ней, а она никому не отказывала. Ага… Даже моя бабка бегала к ней…

– Это моя вина, что Алевтина померла, – сгорбившись, едва слышно сказал дед Хибак. – Замучил своей политикой, а она ругалась, что смотрю всякую дрянь. Поэтому сердце не выдержало. Давно жаловалась, а я всё рукой махал, думал, пройдёт, а сейчас бы рад время повернуть, да поздно. – И повторил: – Моя вина…

– Да что говоришь, дед Иван? Это не твоя вина. Глянь, в каждом дворе политики живут, и никто ещё от этого не помер. Как сойдутся вечерами, дым коромыслом, чуть ли не кулаками машут, всё о политике спорят. Со двора выгонишь, они возле другого собираются, а ты болтаешь – виноват… У неё сердце большое было, душа безотказная, к ней приходили с бедами и за советами, вся деревня у неё побывала, и она всем помогала, поэтому сгорела, сердечко не выдержало, – наперебой стали говорить соседи. – Никому не отказывала. Знала, как с людьми разговаривать, что им нужно. Эх, вот её бы в председатели. Ох, как бы люди зажили! А ещё лучше, если бы Алевтина сразу подалась на самый верх. Глядишь, зажил бы простой народ. Жаль, не дожила. Ага… Дед Иван, как думаешь, а?

И все посмотрели на старика, который сидел возле окна и слушал, что говорили про его жену.

– Что? – задумавшись, он взглянул исподлобья на соседей. – Что говорите?

– Ладно, видим, не до нас, да и засиделись, – заговорили старухи. – Ты уж, Иван, шибко не убивайся. Это жизнь. Все будем там. Да… Живи, пока живётся. Придёт время, и встретишься со своей бабкой. Да вот… Она хорошая. Тяжело будет, но терпи. Зови, если нужда приспичит. Поможем, не откажем…

И все потихонечку стали расходиться. Последние старухи, кто задержался, убрали со стола, перемыли посуду, постояли, поглядывая на Хибака, который сидел возле окна, о чём-то думая, и не стали его тревожить. Молчком ушли.

Старый Хибак остался один. Один в избе и один в жизни. А что дети… У них своя жизнь, свои заботы, у них всё впереди, а у него всё осталось в прошлом, а в будущем ничего – одиночество.

Дед Иван умотался за день. Ночь наступила. Он посидел возле окна, а потом прикорнул на диване. Ночной сон недолог. Вроде крепко уснул, но тут же открыл глаза и будто не ложился. Дед Хибак очнулся от звука шагов. Думал, померещилось, но прислушался – кто-то медленно ходил по избе. Видать, дверь не запер и зашли к нему. Оттуда донеслись шаги, потом рядом с ним, а следом возле кровати, где всегда спала его жена, Алевтина. Чуть погодя звякнули пузырьки на комоде. И снова раздались шаги…

– Эй, кого черти принесли, а? – приподнявшись, крикнул дед Хибак. – Ну-ка, покажись!

Тишина. Шаги стихли.

Дед Иван прислушался. Вроде бы тихо, но в то же время кто-то был в избе – старик чувствовал это, но страха не было, а на душе непонятное ожидание и какая-то тоска – тягучая, словно что-то должно произойти. Он закрутил головой, стараясь уловить шаги, что-то знакомое в них показалось. Очень знакомое…

– Алевтина, неужто ты здесь? – неожиданно для себя сказал старик. – Отзовись. Я же чувствую, ты рядышком стоишь. Чую…

Дед Хибак сказал и прислушался.

Тишина такая, что было слышно, как под полом заскребли мыши. Потом тихий долгий вздох, а может, показалось ему, но опять раздались едва слышимые шаги, лёгкие, словно едва ступали по половицам, так всегда ходила его бабка. Колыхнулось пламя лампадки, хотя сквозняка не было, скрипнула половица, здесь протяжно, а в том углу будто наткнулись на табуретку, и тут же всё стихло, словно испугавшись. А вскоре опять донеслись шаги.

– Алевтина, подай знак, – не удержался, сказал дед Хибак и сел на краю дивана, прислушиваясь. – Сердце говорит, ты пришла.

И снова тишина, и опять протяжный вздох, а потом медленные шаги.

– Чую, ты в избе, – тихо сказал старик, сгорбился, плечики поднялись, хотел было закурить, потянулся к папироскам, но махнул рукой и остался сидеть на краешке дивана, лишь одеялом прикрыл ноги – по полу тянуло сквозняком и стал рассказывать: – Ребята приезжали. Думаю, ты знаешь. Страсть как повзрослели. К себе звали, а я отказался. Куда от вас уеду? Нельзя так! – помолчал, потом снова сказал: – Полы наладил, как ты велела. Загородку подправил. И на мазарках рядышком место приготовил. Дочкам сказал, чтобы возле тебя положили. Будем рядышком лежать, как при жизни бывало. Ага… Если дотяну до весны, банькой займусь. Тепло выдувает. Дров не напасёшься, – и встрепенулся, поднял голову, посмотрел в ночную тьму. – Ты знаешь, Алевтина, я же новую тетрадку завёл. Ага… Прям, как ты раньше. И туда вписываю все расходы. Правда, доходов маловато. Я не привык хозяйство вести. Это ты была мастерица, всё успевала в жизни, а я так себе, политик, одним словом, как ты называла меня. Политиком и остался. В одно ухо