Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов

потом притихла, долго молчала и неожиданно позвала за собой, сказала, что там хорошо и светло, аж душа радуется, а он отказался, мол, где ты свет увидела, коли глухая ночь на дворе, пора спать. Она опять позвала, потом ещё раз – пошли со мной, и сказала, ну ладно, ежли не хочешь, тогда оставайся, а я пойду, там ждут меня, и замолчала. И дед Василий притих. Думал, она уснула. Утром поднялся, а Анфиса лежит. Подошёл, она не шевелится. Лицо спокойное, морщинки разгладились и руки на груди сложены, а подле неё, на табуретке одежда стопочкой сложена. Видать, чуяла, что уйдёт. Чуяла, ему сказала, даже за собой позвала, а он так и не понял. И ушла Анфиса: тихо, спокойно…

Затосковал дед Василий. Она же звала, говорила, чтобы с ней ушёл, а он отказался. Одну оставил её, Анфиску свою. А говорил, что всегда будут вместе: и здесь, и там… Отмахнулся от ребят, не захотел к ним уезжать, когда они позвали. Как же можно уехать, а на кого могилку-то оставишь? Нельзя, не по-людски получается. И он остался. Не думал не гадал, что Анфиса первой уйдёт. Всё казалось, что переживёт его, в последний путь проводит, а она ушла, и поэтому на душе тяжело было. Словно какая-то недосказанность осталась. Звала его, а он не понял…

Не сиделось в доме, всё казалось, сейчас распахнётся дверь и она зайдёт. Не выдерживал дед Василий и уходил на улицу, или к реке спускался и там до ночи просиживал. Вернётся домой, уляжется на кровать, и закрутились мысли в голове. Вроде начнёт дремать, а потом вскинется, глаза откроет – она рядышком сидит. Почти каждую ночь приходила Анфиса. Усядется возле него и молчит. Глядит и молчит. А сама вся светлая, в доме темень, а её видно. Посидит рядом, головой покачает и уходит. Дед Василий вскинется на кровати, словно хочет вернуть её, а потом плечи поникнут, сгорбится и молчит, о чём-то думает. И так до утра…

А случалось, на крыльцо выходил. Набросит фуфайку на плечи, усядется на крыльцо, рядом притулится собака Чернышка и поскуливает, словно чует, что хозяйки-то нет с ними, а потом умолкнет и лежит подле него всю ночь. Бывало, дед Василий с вечера соберётся, кликнет собаку и уходит с ней по меже на речной обрыв. Усядется на скамейку, прислонится к берёзе, а она разрослась за долгую жизнь, поразвесила косы над головой, и они шелестят-шепчутся, словно о чём-то рассказывают. Сидит дед Василий, курит, на реку посматривает. Вот уж последний луч погас, небо тёмным стало и глубоким, бездонным каким-то, там и сям звёзды замелькали. Иногда катер тарахтел, но чаще стояла тишина, нарушаемая лишь рыбаками, которые устраивались на ночлег. Задумается дед Василий, а потом невольно взглянет на скамейку, всё казалось, что Анфиса рядом сидит. А может, и приходила на своё место, кто знает… Собака вскинется, заюлит хвостом, к земле припадает, словно ластится, а потом уляжется неподалёку и поглядывает на скамью, словно за стариками наблюдает, как прежде бывало…

Вечером, когда провели сороковины и соседи разошлись, в избе остались сыновья с жёнами, а дед Василий всё сидел за столом, всё на них поглядывал, словно что-то сказать хотел, но махнул рукой и вышел. Увязалась собака, заметив, что он стал спускаться по меже к речке. И помчалась впереди него. Обрадовалась. Взлаивала, когда он замедлял шаги, словно подгоняла, а потом снова останавливалась и его дожидалась, и опять несётся к реке. Дед Василий привалился к толстой берёзе и закурил, поглядывая на далёкий лес, и молчал. Наверное, жену вспоминал, кто знает… Долго сидел, а потом поднялся. Взглянул на небо, где вовсю полыхали звёзды. Показалось, новая звёздочка появилась: чистая, яркая, зовущая. Дед Василий долго смотрел на неё, а потом сказал:

– Отпускаю тебя, Анфиса. Но придёт время, я снова буду рядышком с тобой, как всегда говорил, что вместе: и здесь, и там… Знаю, ты будешь ждать.

Сказал, позвал собаку и медленно направился к дому, потом повернулся, взглянул в сторону погоста и поклонился: низко, уважительно – до самой земли.

Земной поклон за прожитую жизнь…

Знак

Старый Хибак заелозил на скрипучей табуретке и не удержался, шлёпнул ладонью по столу, чертыхнулся, закурил и запыхал: торопливо, зло и снова прилип к экрану. Опять политики спорят, доказывая друг другу, кто больше принесёт пользы народу.

– О, Алевтина, глянь, точно соловьи заливаются, – заворчал дед Иван и ткнул пальцем в телевизор. – В грудь кулаками стучат, обещают, что сразу коммунизм наступит, если на самый верх поднимутся. Ишь, распелись, лишь бы выбрали. Всё для народа, а в итоге – шиш без масла. Я бы всех разогнал! Вот вам…

Плюнул и показал большой кукиш.

– Ну чего ты плюёшься, Вань? – всплеснула руками невысокая худенькая старуха, в большой юбке, в тёплой кофте, хотя дома было жарко натоплено, и в косынке, из-под которой выбилась прядь волос. – Сколько можно говорить, чтобы не смотрел эти передачи. Уже весь язык обколотила, а ты – политика, политика… От твоей политики, что смотришь, в нашем кармане не прибавится – это точно и простому народу один вред и ничего более. Выключи телевизор, кому сказала! Нечего понапрасну электричество жечь. Вон в прошлом месяце столько нагорело, прям ужас! С утра и до вечера в телевизоре треплются, будто заняться нечем. Лучше бы твои политики оплату поменьше сделали за свет, а не языками мололи. Болтун на болтуне и болтуном погоняет!

И махнула рукой.

– Ну как же не смотреть, если они врут на весь мир, что помогают людям, – запыхтел старик, а потом ткнул пальцем в жену: – Это тебе не в деревенском клубе лекции читать, как раньше бывало, а по телевизору выступают. Вон, как разоряются! Ага… Ты, Алевтина, ни черта не понимаешь в делах государственной важности! Ага… А политики понахватались красивых слов и ну давай направо и налево разбрасываются, по головам лезут, друг дружку отталкивают, лишь бы самому этой властью стать, а народ-то верит, надеется на них. Понимаешь, старая? А они придут к власти и всё, вместо того чтобы пользу приносить, начинают вредительством заниматься. Уже всю страну разворовали. Не народ, а они растащили. На словах одно говорят, а на деле другое происходит. Ага… Я смотрю на них и думаю, а если бы изобрели какой-нибудь аппарат, ну как рентген, к примеру, что в больнице был, чтобы насквозь просвечивал. И всех политиков через него пропускали и смотрели, что в их